Читаем Первые гадости полностью

Кабаев сиял от таких ответов, как новый пятак, а Победа темнела лицом, как пятак, которым прикрыли глаз покойника. Но в конце концов она собралась с духом, втихомолку обговорила свои козни и замыслы с кем надо и, когда одна невеста заявила, что оставила в паспорте девичью фамилию, не найдя смысла менять одного черта на другого, и Девяток яиц рассказал, что в «Булочной» теперь откликается на Черствого батона, а Леня поднял бокал за то, что он больше не Юра и не Константин, споткнувшись на имени Константин, ушла с Кабаевым почти веселая, даже взяла навязанного жениха под руку, догадываясь, какой сюрприз ждет их дома после Лениного тоста.

Но сюрприз их встретил на полдороге в образе Василия Панкратьевича без шапки и с трясущимися губами.

— И этот помер! — закричал издалека Чугунов. — Что же со мной будет, друзья ситные?

— Что же они дохнут, как мухи? — спросила Победа.

— Замолчи! Отцовской рукой ударю! — закричал Чугунов. — Великий человек ушел от нас!

— Может, свадьбу перенесем в честь такого траура? — намекнула Победа.

— Я завтра же позвоню в загс и перенесу ее на послезавтра! — рявкнул Чугунов. — Промедление карьеры Кустыма чревато моей политической смертью.

Победа забрала свою руку у огорченного жениха и пошла своей дорогой…

Наутро Василий Панкратьевич хотел сделать, что обещал, но из-за вселенского траура загсы прикрыли временно. Используя данную ему власть, он сумел лишь приблизить срок свадьбы, и то на день. Но этот выигранный день был для Победы ударом ниже талии, потому что бежать зимой она не решалась, сообщить за тридевять земель Аркадию о переносе дня не могла и даже яда, чтобы отравить Кустыма, у нее под рукой не было…

Штаб свадьбы заседал в комнате Чертикова и Чертокозы. План давно был утвержден в производство, роли распределены, но Победа все равно ходила очумелая от кровати к стулу и уговаривала себя хоть на что-нибудь решиться, так как плановость любого мероприятия пугала ее до смерти. Никита, Леня и Сени давно решились и откровенно радовались наступающему развлечению, пересчитывая бутылки в ногах. Кустыма они выгнали по просьбе Победы и под надуманным предлогом, будто существует такой русский обычай: прощание невесты с друзьями и подружками. Кустым караулил свое счастье у подъезда, нервно отряхивал черный костюм и издавал трубные звуки, тренируя глотку для четкого «да» в загсе…

…Ранним утром Победа оторвала голову от подушки, сказала: «Господи, благослови!» — и совсем как Аркадий задумалась над буквальным смыслом выражения. «Это что такое? — спросила она себя. — Это Бог на небе должен сказать апостолам: «Посмотрите, какая внизу хорошая девочка. Не дадим ее в обиду». Или это совсем другое?.. Нет, лучше я на себя понадеюсь».

В коридоре ее встретила вся семья и Кустым с дежурным букетом.

— Зачем мне цветы в ванной? — спросила Победа

— Побыстрей наряжайся, дочка, — сказал Чугунов, — а мы уже готовы.

— Кажется, я загодя предупреждала, что пойду в загс одна, — напомнила Победа

— Мы поедем! — сказал Чугунов, позвякивая ключами. — Я дарю тебе и Кустыму новую машину на свадьбу!

— Мне или Кустыму?

— Вам! Только вам!

— Нам не надо, подари кому-нибудь одному.

— Но у вас теперь все пополам, — напомнил Чугунов.

— Значит, у каждого — по тележке, — решила Победа — Я пойду пешком, а вы терпеливо ждите меня дома.

— Даже я? — спросил Кустым.

— Тебя придется взять через силу. Сам ты не нужен, но закорючка твоя в конкретный исторический момент необходима, — сказал Победа.

Чугунов обиделся всерьез на приказ сидеть дома.

— Ну и пожалуйста, — сказал он, — я вообще до вечера могу уехать в райком и даже не присутствовать на свадьбе, — но, увидев неподдельную радость на лице дочери, решил не ехать и присутствовать.

— Ты с нами не ходи, потому что мне стыдно, как девушке, — объяснила Победа — Вот хорошо им в Азии, накроются паранджой, и ни стыда, ни совести не надо. А в России в собачьем холоде ходишь и краснеешь направо-налево, и все на тебя таращатся.

А папа такой олух в конкретный исторический момент оказался, что поверил безоговорочно.

— Я вас тут буду нетерпеливо ждать, — смирился он, — за пиршественным столом, — но скоро одумался, посмотрев, как Победа ушла с Кустымом с понурой головой, позвонил в райком комсомола и приказал Червивину: бегом к загсу за оперативными сводками, — а сам размечтался, как выйдет на пенсию, как Кустым будет возвращаться по вечерам из горкома (обкома, ЦК) и вспоминать за ужином трудный партийный день, а Василий Панкратьевич — в халате, тапочках на босу ногу и с «Правдой», сложенной для битья мух, весь такой ленивый, домашний — будет поучать, объяснять, что сделано не так, что сказано не тому, а со временем — глядишь — и похвалит зятя однажды, и выпьют они по рюмке и по этому поводу…

— Ты, папа, очень плохо с Победой обошелся, — сказал Трофим, — и я тебя вслух осуждаю.

— Сопли вытри, — ответил Чугунов весь в грезах. — Только и можешь осуждать. Лучше б сделал что-нибудь по хозяйству…

…Когда Победа с друзьями вышла из дома, облака были похожи на яблоки, а Кустым прыгал, греясь на холоде и «дадакая».