Читаем Первые гадости полностью

И так Аркадию стало тошно на душе, что он ушел от людей на поле полевых штабов и до темноты сидел одиноко в кустах. «Никому я не нужен теперь в этом мире, кроме Победы, никто меня не ждет и помогать не будет хоть советом, — думал он чуть не плача. — Странно ведь, что все мы, входящие в эту жизнь, никому не потребны по одиночке. Нас принимают только толпой. Этакая утрамбованная друг другом масса взрослых объявляет призыв совершеннолетних в редеющую массу! Я тебя породил, я тебя и призову для твоего же блага, которое ты оценишь к старости. Комиссуются лишь малолетние преступники, сумасшедшие и гомики… Но я-то считаю себя нормальным!.. Впрочем, все психи считают себя нормальными… Но меня-то медкомиссия признала годным!.. Впрочем, у нее план по валу. Что же мне решить? Умственно деградировать до капитана Чекрыжникова и Девятка яиц? Но на фиг я такой нужен Победе? Или до конца жизни доказывать на каждом углу, как я всем необходим, как без меня всем будет плохо?.. Что ж предпринять-то в самом деле? Уже ломятся на посадку сопляки, улетающие вдаль, прилетающие вблизь, «в этот край таежный», а я все решаю в очереди, какой рейс лучше. Потому и решаю, что видел: эти погибнут на взлете, эти споют дружно, может, и спляшут под крылом самолета, а эти сделают главное — не постареют сердцем, — но мозги им вытрясут в полетной болтанке…» — тут он вытер сопли, которые уже потекли за воротник от долгого сидения в кустах, и решил еще думать и гадать о себе в более теплом месте.

Победе он задал вопрос в письменном виде и с экономией слов: «Как погиб Макар Евграфович: переходя улицу на красный или желтый свет?»

Победа прочитала и ничего не поняла.

— Какая разница! — удивилась, потому что голова ее была полна совсем другим.

Тракторович уже на правах жениха поселился в каморке домработницы — обихоженном стенном шкафу — и преследовал Победу воздушными поцелуями по всей квартирной площади. Бедная девушка оказалась до того непристроенной в отчем доме, что запиралась в туалете и роняла слезы в унитаз, всхлипывая отчетливо и сознательно, когда Кустым пугал ее, засунув губы под дверь, страстными абдумбадратами. Изредка подходил к двери и Василий Панкратьевич.

— Как свадьбу прикажешь готовить, дочка? — спрашивал он в щель.

— Как похороны, — ревела Победа в унитаз.

Чугунов махал на нее рукой и, не теряя времени, с места обучал желаемого зятя партийной лексике и объяснял употребляемые коммунистами прибаутки.

— Ну-ка, Тракторович, — предлагал он. — Вылез ты на трибуну с отчетным докладом, а тебе из зала кричат. «Короче, Склифосовский!» — как поймешь?

Кустым, ворочая русскими словами, объяснял кое-как, что Склифосовский — сердобольная бабушка, много причитающая по каждому поводу и в пустоту. У него на родине живет такая, только зовут ее по-другому. — А вот и неправильно! — ликовал Чугунов, хотя расстраивался. — Склифосовский был чересчур осторожный хирург и всегда норовил оттяпать от руки или головы самую капельку, а студенты и ассистенты — народ безжалостный — гудели, чтобы он отхватил покороче, побольше, до плеча или шеи. Уловил суть?.. Опять не уловил, — сокрушался Чугунов. — Критики ты должен в выступление добавить. Сразить врага ядреным словом! Ну-ка, обругай меня грамотно ревизионистом, как вчера разучивали…

Когда Победе надоедало лить слезы или кто-нибудь из домашних активно домогался унитаза, она выходила и спрашивала отца: скоро ли свадьба? — добавляя, как непременное условие, что в последний путь до загса пойдет одна и никаких родственников, ничьих пап-мам рядом не потерпит. В лучшем случае исключение составит Кустым, и то она еще подумает, нужно ли?

Однажды Чугунов ответил, что осталось семь дней и платье пора мерить.

— Сегодня же Сени выходит замуж за Леню, а Девяток яиц женится на Чертокозе! — вспомнила Победа

— Сиди от греха в туалете, — решил Чугунов. — Я чувствую, ты готовишь какой-то фортель, — и на глазах дочери порвал письмо Аркадия, которое прихватил из почтового ящика.

— Во-первых, я — свидетельница со стороны невест, а во-вторых, я приглашена с Кустымом, Трофимом и Дулембой, — ответила Победа.

Чугунов дал ей подарки из сундука, в котором держал склад подарков на все случаи жизни, и, как всегда, укатил в горком срочно и неотложно…

На свадьбе она сидела задумчивая и как мышка, ни с кем не танцевала, отвечая односложно:

— У меня жених строгий…

— Мне жених не разрешает…

— Жениха спрашивайте, а я — человек подневольный.