Читаем Первые гадости полностью

Сын эпохи совсем пал духом. Он сел на бордюр тротуара, даже не заметив, что задралась юбка, и зарыдал пуще прежнего, в голос. Сквозь слезы мерещились жирные волосатые пальцы Коловорота, рвавшие одежду на Червивине в садистском экстазе; слюнявые губы, похотливо облизывающие его полудетское лицо, и еще один предмет, размером с выхлопную трубу проезжающего мимо грузовика Как ни любил себя Червивин больше всех, как ни холил, как ни лелеял в прежней комсомольской жизни, только в голове его все смешалось: любовь к себе с безнадежностью, эгоизм с отчаяньем, начало с концом. Он поднял с земли кусок стекла и поднес к шее, но рука опустилась предательски, пальцы выпустили стекло вероломно, и голова затряслась от истерики. «Что ж, радуйся, Коловорот! Твоя взяла», — подумал Червивин и встал, собрав остатки мужества…

— Где мои передовики?! — завопил кто-то на другой стороне тротуара — Их давно выпустили из зоопарка! Почему они не спешат на родину? Червивин вытер слезы и увидел вопящего дядю, вокруг которого прыгал спасительный Чищенный.

— Я сегодня уеду и послезавтра привезу всех под расписку, — ответил Чищенный.

— Ерофей Юрьевич! — завопил Червивин. — Родной мой!

Чищенный его заметил:

— Только мне нужна помощь вон той девушки.

— Забирайте ее к чертовой матери! Забирайте хоть всех! — закричал первый секретарь — Но чтоб послезавтра мои передовики стояли вот здесь, у моих ног!

Андрей показал язык юным литейщицам, перебежал улицу, схватил за руку Чищенного и не отпускал до Москвы.

— Я понимаю, что дуракам везет, — говорил он. — Но только теперь вижу, что некоторым дуракам везет чрезмерно… Господи, какой же я набитый дурак!.. — и все это очень искренне…

Вот говорят журналисты, что наши исправительные заведения не лечат запущенную нравственность. И напраслину возводят. Сени вернулась с комсомольской стройки шелковая — отличный подарок родителям и обществу. Она и Простофилу советовала стать хотя бы слегка порядочным человеком, но Простофил еще не освоил работу литейщика и варку асфальта, ему еще нравилось вести темный образ жизни, он еще радовался, когда приносил зло в своем собственном лице.

— Потом поздно будет, — предрекала ему Сени и записалась на курсы водителей трамвая.

А Простофил как валял типового дурака, так и продолжал свои упражнения и все никак наваляться не мог. Квасом он торговать не пошел — сезон кончился, хотел украсть у соседа породистого кота и отдавать напрокат на случку — попался, думал еще раз вены подрезать и психическую инвалидность обеспечить — себя вдруг пожалел. Требовалось что-то принципиально новое, а вот оно-то на ум и не приходило, а тут еще Сени со своими нравоучениями — как кость в горле: и года не прошло, все уроки-пороки забыла-забросила. Потому что в школе второгодницей была!.. Нет, Простофил легко не сдавался, звонил Сени через день и звал на прежние пьянки-гулянки, обещая в награду мужиков с деньгой, но девушка, отрываясь от учебника вагоновожатого, лишь ворчала:

— Исправляйся, дурак, потом поздно будет.

Через месяц Леня-Юра принес ей кольцо, которое нашел в канализации, и Сени по подарку оценила серьезность его намерений.

— Пойдем в загс, — предложила она, — чего тянуть резину?

— Но я же подал документы, чтобы стать Леней-Юрой-Константином, и с нетерпением жду результата, — возразил Леня-Юра.

— Ну и зря, — сказала Сени. — Папа уже забыл про Константина и бредит приключениями. Беспокойный у него все-таки ум.

— Теперь поздно говорить «зря»: эту машину на скаку не остановишь.

Сени хотела отмахнуться и подождать еще месяц, но вспомнила, что мама Лени-Юры всюду имеет блат.

— Давай через маму, — подсказала ему.

На удивление Лени-Юры Антонина Поликарповна хлопнулась в обморок, когда уяснила намерения сына.

— Я — та самая кобыла, которой любая баба на возу в тягость, — сказала Антонина Поликарповна, выпив капель. — Тебя я еще согласна везти, пока силы есть, но прийти домой и на собственной кухне застать другую — этого я не выдержу! Хочешь мать в гроб вогнать — женись! А я прогуляюсь за белыми тапочками.

— Да ладно, мам, — ответил Леня-Юра — Все вы сначала так говорите. Ну подеретесь пару раз — велика беда.