Читаем Первые апостолы полностью

Надо, впрочем, оговориться: Павел не оставил после себя разработанной богословской системы. И хотя потом сотни теологов пытались вычленить из Павлова провозвестия логически законченную доктрину - все эти конструкции явно проигрывают, если сравнить их с живым потоком мысли апостола. Между ней и ее толкователями такая же разница, как между цветущим растением и гербарием, где цветы засушены и разнесены по рубрикам.

Неисчерпаемое богатство посланий вот уже двадцать веков питает Церковь, но жемчужины его заключены в твердую раковину и нельзя сказать, что чтение Павла - дело простое и легкое. Евангелие Тарсянина озадачивало и смущало уже многих его современников. Подчас оно было для них соблазном и загадкой.

Стоит задуматься над тем, что вокруг личности Павла не возник народный культ, в котором нередко ощущается языческий привкус. Места, где проповедовал апостол, редко отмечены посвященными ему древними храмами (единственный такой храм мы находим в Риме). В Афинах верующие чтили Дионисия Ареопагита, на Кипре - Варнаву, на Крите - Тимофея, в Эфесе апостола Иоанна[3]. Смелый универсализм, антизаконнический дух, "благовестие свободы" - словом, все, что составляет главные черты Евангелия Павла, намного превосходило средний уровень христианского сознания.

Человек, который вместе с другими ожидал скорого конца истории, сам не ведая того, трудился для будущего. И поистине только чудом Духа можно объяснить тот поразительный факт, что именно писания Павла, чей авторитет постоянно ставили под сомнение, оказались в Новом Завете рядом с Евангелиями. Ведь при жизни апостол так и не добился общецерковного признания и нередко чувствовал себя в настоящей изоляции. В этом судьба Павла сходна с судьбой его великих предшественников - пророков. Как и Павла, их плохо понимали, почти все они встречали глухую вражду и недоверие, и, однако, они ждали своего часа не напрасно: всегда и везде находились души, которые обретали в их слове Слово Божие...

x x x

Сто лет назад Фредерик Фаррар, церковный писатель, друг Дарвина, начал свой труд об апостоле цитатой из Златоуста: "Хотя он был Павел, но все же он был человек". Это изречение может быть поставлено эпиграфом ко всем Павловым посланиям. В самом деле, неся миру Откровение, послания одновременно представляют собой волнующий человеческий документ, исповедь души, наиболее личное из всего Нового Завета. Перед нами не бесстрастное поучение и не риторика, а строки, словно написанные собственной кровью, а иной раз - в порыве бурных, глубоких переживаний. Павел предельно искренен, у него нет ни искусственности, ни нарочитости. Созданное им мало напоминает литературные и философские послания, которые тогда уже входили в моду[4]. Он заботился не о форме, а о том, чтобы донести до людей Благую Весть и свои заветные думы.

С детства владея греческим, Тарсянин избежал подчинения античной эпистолярной традиции. Дух Библии и собственный вулканический характер ломали привычный лексикон и строй языка. Признано, что к Павлу в высшей степени подходят известные слова: "стиль - это человек". Послания, точно в зеркале, отражают внутренний портрет их автора. "С удивительным жаром души, - замечает Ренан, - Павел соединял необычайную бедность выражения. Его преследует какое-нибудь слово, и он повторяет его при каждом удобном случае по нескольку раз на одной странице. Это не бесплодность, а сосредоточенность ума и полное равнодушие к стилю"[5].

При всем том Тарсянин обладал несомненным художественным даром. Многие его выражения, такие, например, как "жало в плоть", "безумие Креста", "нет ни эллина, ни иудея", "буква убивает, Дух животворит", "что посеет человек, то и пожнет", - стали крылатыми. Иудейские наставники, зная, что их слова не записывают, а запоминают наизусть, любили лапидарную, похожую на стихи, форму проповеди. Мы находим эту форму в евангельских изречениях Христа. Чаще всего ее придерживался и апостол Павел.

Свои письма он предпочитал диктовать. Мы словно видим, как Павел шагает взад-вперед по комнате, размышляя вслух, беседуя со своей далекой паствой. Мысли обгоняют слова; при неровном свете глиняной лампы Тимофей едва успевает заносить их на листок папируса или дощечку. Временами высшее вдохновение высекает искры огня из тяжелых, нагроможденных, как камни, фраз. Длинные периоды сменяются афоризмами, метко бьющими в цель; ритмичные строфы, навеянные поэзией Библии, подобные молитве или гимну, переходят в теплые и простые выражения дружеских чувств. Порой нить рассуждения внезапно прерывается взрывами негодования, возгласами, вопросами. Это сочетание косноязычия и гениальности, вязкой монотонности и экспрессии придает письмам св. Павла неповторимое своеобразие.