Читаем Первые апостолы полностью

Богатство ваше сгнило, и одежды изъедены молью;

Золото и серебро ваше проржавели,

и ржавчина их будет свидетельствовать против вас,

и съест вашу плоть, как огонь...

Вот удержанная вами плата работников, собравших хлеб с полей ваших, вопиет,

и крики жнецов дошли до слуха Господа Саваофа[7].

Если богатство изображено в послании как великий соблазн для души человека, то бедность превозносится. Иерусалимские христиане сознавали себя преемниками древних нестяжателей.

Тем не менее приверженность к обрядовому благочестию невольно отдаляла церковь св. Иакова от духа Христовой свободы. Можно сказать, что, сохранив бесценное евангельское богатство, иерусалимляне куда меньше проникли в его сущность, чем апостол Павел. Они слишком дорожили культовой оболочкой веры, формой, в которой крылась опасность застоя.

Легко вообразить, как огорчило этих набожных людей известие из Антиохии. У них в сознании не укладывалось, что есть где-то целая община их собратьев по вере, которые пренебрегают Законом Божиим. Кроме христиан из фарисеев, больше всех, вероятно, негодовали те, что называли себя эбионитами, бедняками. В то время они еще не откололись от новозаветной Церкви и выражали в ней тенденцию крайнего законничества. Эбиониты хотели удержать порядки первоначальных дней общины: отказывались от частной собственности, жили на подаяние.

Ядро эбионитов образовалось, видимо, из обращенных в христианство ессеев, которые принесли с собой склонность к суровому аскетизму. По некоторым сообщениям, эбиониты, как и ессеи, отвергали храмовые жертвы. Но это диктовалось отнюдь не желанием сократить число священных церемоний, а просто Храм казался им оскверненным из-за грехов клира. Сами эбиониты ставили обряды высоко и к прежним - добавляли новые, в частности, ежедневные омовения[8]. Естественно, что антиохийцы, отказавшиеся от обрезания, были для ревнителей Закона вольнодумцами и вероотступниками.

Обо всем этом вероятно думал с тревогой Павел, когда за холмами показались стены Иерусалима.

"Апостольский собор"

Прибыв в город, посланцы решили сначала повидаться с наиболее влиятельными братьями, с теми, кого почитали "столпами" Церкви. К их счастью в Иерусалим как раз приехали Петр и Иоанн Зеведеев.

Итак, Павел второй раз встретился с Кифой, но теперь уже не как вчерашний враг и новичок, а как проповедник и пастырь, немало потрудившийся для дела Божия. В беседе также приняли участие апостол Иоанн и Иаков Праведный.

Тарсянин рассказал им о чудесных явлениях благодати в Сирии и Галатийской провинции, о том, как они с Варнавой открыли дверь веры иноплеменникам, под конец же, употребив свое любимое спортивное выражение, спросил, не бежал ли он впустую?

Отчет его произвел сильное впечатление. Однако этой частной беседой, которую Павел считал решающей, ограничиться не удалось.

Поборники традиции не желали соглашаться с тем, что считали вредным новшеством. Кто хочет войти в Церковь Нового Завета, твердили они, обязан сначала принять знак Завета первого - Моисеева. Они, в частности, потребовали обрезания и от Тита.

Павел сопротивлялся всеми силами. В Послании к галатам апостол позднее писал, что они с Варнавой "не уступили и не подчинились ни на час" этим "вкравшимся лжебратьям", как он с горечью называл своих бывших сотоварищей по фарисейству. "Они проникли выследить нашу свободу, - писал он, - которую мы имеем во Христе Иисусе"[9]. Всегда готовый идти навстречу в том, что считал второстепенным, Павел в данном случае проявил непреклонность.

Чтобы дело не зашло в тупик, пришлось созвать общий совет старейшин Иерусалимской церкви во главе с тремя "столпами". Вероятно, число собравшихся было невелико, так что они могли разместиться в одном доме. Это совещание и вошло в историю под названием "Апостольского собора".

Начался он острой полемикой. Лука упоминает о ней вскользь, говоря лишь о "многих прениях", но мы уже знаем, какие доводы могли приводить оппоненты антиохийцев, и опровергнуть их было непросто: за ними стояла буква Библии и ссылка на Самого Христа. Правоверные, возможно, указывали и на пример месопотамского царя из Адиабены, мать которого недавно посетила Иерусалим: уверовав в единого Бога, он принял и обрезание, несмотря на то, что либеральные иудеи его отговаривали. Разве не будет этот человек служить живым укором для язычников, принявших христианство?..

x x x

Нас не должно удивлять, что первый серьезный кризис в Церкви возник в связи с обрядами. Людям легче отказаться от своих убеждений, чем от обычаев: это коренится в законах психологии. Хотя обычай есть то русло, по которому чаще всего текут реки духовной жизни, но проще сохранять ритуалы, чем верность духу. Так, например, русские старообрядцы предпочли идти на костры и в застенки, лишь бы удержать двуперстие и семь просфор. А в памяти Израиля, в том числе и его христиан, еще свежи были воспоминания о мучениках маккавейской эпохи, которые погибли за Закон.