Позвонил Рэй. Или не позвонил. Если вдуматься, то он не давал о себе знать чуть ли не год, но в один прекрасный день объявился. Никто не знал, где его носило. Ближе к вечеру он возник на пороге моего дома с большой бутылью портвейна «Пенфолдс» и пачкой шоколадного печенья. Бо прыгала на батуте, а я, наблюдая за ней, выпивал, теперь вместе с Рэем. Мы походили на престарелых супругов, каждый из которых забыл имя другого; мы походили на чужаков, которые раз в жизни обменялись кивками, так ничего и не узнав друг о друге.

Он бежал на север и полгода ходил в море на креветочном траулере с некой супружеской парой и ручным какаду по кличке Сэнди – с птицей он особенно сдружился. У попугая были подрезаны крылья, и в штормовую погоду, не удержавшись на плече или на поручне, он, по рассказу Рэя, всегда падал задницей на стальной палубный настил и частенько разбивал себе клоаку, которую Рэй потом смазывал ему вазелином. Помимо таких эпизодов, если верить Рэю, на траулере ничто больше не заслуживало упоминания, за исключением улова креветок. Он всегда был неразговорчив и малообщителен. Его замучили ночные кошмары. В них к нему являлся Хайдль, только это был не Хайдль. Это была зеленая слизь, которая липла к телу и плохо отчищалась. На реке Маргарет Рэй познакомился с девушкой, милой и доброй. Ему уже стало сниться, будто он летит над горными перевалами и приземляется на сочном зеленом лугу. Но в конце концов ей тоже приспичило его разговорить, она стала донимать его вопросами, и он, по собственному выражению, сделал ноги.

Ну, почему людям неймется? – спросил Рэй.

Да она вроде еще ничего, заметил я.

А была б еще лучше, кабы не трындела.

Это не худший вариант, настаивал я.

А зачем трындеть-то? – не отступался Рэй. Я только-только крылья расправил, почище морского орла, а эта как начнет меня за язык тянуть – и опять я попугай с подрезанными крыльями и разбитым задом.

Да ладно тебе, неплохая девчонка.

Может, и неплохая, согласился Рэй, но сколько можно трындеть? Пришлось мне ноги сделать.

А ты не пробовал хотя бы ненадолго остановиться на какой-нибудь одной подруге? – спросил я, когда портвейн был уже на исходе.

Так пусть бы она с вопросами не приставала. Я ей говорил: мол, твоя проблема в том, что ты вбила себе в голову, будто на все есть ответы.

И он рассказал мне, как его отец, напившись, избивал мать, как привязывал их обоих к столу и лупил. А когда Рэю исполнилось шестнадцать и отец, в очередной раз ввалившись в дом пьяным, поднял руку на мать, Рэй не стал больше терпеть.

Начистил я рыло этому говнюку. Думал, прикончу. И прикончил бы. С тех пор он ее пальцем не тронул.

А сейчас? – спросил я.

Не хочу я превращаться в моего папашу. Вот и все. Как почувствую, что меня торкнуло, сразу отваливаю, пока сам таким не стал. Пока ему не уподобился.

Ты никогда об этом не рассказывал, сказал я.

Может, и зря. Это ведь тоже жизнь, правда?

Я же не знал, произнес я.

Он посмотрел на меня как на последнего идиота.

А чего тут знать-то?

У него был взгляд маньяка, в мозгу опять заискрили живые электроды.

Чего тут, на хрен, рассказывать?

И я уловил запах, который рассказал мне все.

Глава 19

1

Рассказ о дальнейших событиях можно начать с того, что к нам во двор забежала чья-то собака, изловила принадлежавшего Сьюзи попугая и загрызла. Сьюзи в своем попугае души не чаяла, а я на дух не переносил этого ядовито-зеленого индийского кольчатого гада, который не упускал возможности оцарапать меня до крови. Зато Сьюзи управляла им, как марионеткой. Теребила его длинный хвост, сворачивая кольцом, а взамен получала клевки-поцелуи. По ее команде он гонял поперек стола шарик для пинг-понга. Когда Сьюзи смотрела телевизор, попугай садился ей на плечо и бережно водил клювом по волосам сверху вниз, как будто причесывал.

Стоило мне высвободить непривычно вялую тушку из слюнявой собачьей пасти, как Сьюзи расплакалась и уже не могла остановиться. Лежа в кровати, я всю ночь ее обнимал, но она была безутешна, совершенно убита несоразмерным, как мне казалось, горем. Когда-то она подрезала своему любимчику крылья, чтобы он только гулял в саду и не мог улететь. А теперь постоянно винила себя, воображая, как это привязанное к земле пернатое создание, делая голубиные шажки, пытается увернуться от собачьих челюстей. Пытаясь заснуть, я спиной чувствовал, как она тяжело содрогается от неудержимых рыданий. Можно было подумать, со смертью попугая на нее обрушились все мирские печали, но успокоить ее мне не удавалось.

Будет у нас другая птичка, прошептал я в темноту.

Я прямо… не знаю.

Будем ее воспитывать, продолжал я.

Себя, поправила она и содрогнулась от новых рыданий. Умоляю, Киф! Себя!