Читаем Первое лицо полностью

Животные, уточнил я, потому что в этот миг принял сторону свиней против Джеза Демпстера. Они не страдают?

Проигнорировав мой вопрос, он стал меня учить, как нужно пробовать мясо: в какую часть ротовой полости отправлять кусочек для лучшего пережевывания и всасывания сока.

Обычно седлбеков на хамон не пускают. Дескать, не такая это порода! – продолжал он. Но лишь потому, что этого не делают испанцы. Никогда! Нечто подобное наблюдается в нашей литературе: и европейцы, и американцы требуют, чтобы мы перенимали их правила, их образцы, но я никогда не позволю, чтобы мне диктовали чужие условия. Мы должны создавать нашу собственную австралийскую традицию, ты согласен, Киф?

Охваченный невыразимым ужасом, я промолчал. В этот миг я принял сторону свиней даже против литературы, которая, несмотря на многочисленные выдающиеся достижения, ничего не сделала ни для этой конкретной свиньи, ни для всех убитых свиней, вместе взятых. Я объединился со всеми загубленными свиньями против австралийской литературы, против всех литератур, против издательских полчищ, против того, что было ничуть не лучше, а то и хуже: моего убогого тщеславия, подтолкнувшего меня к позорному заговору с чем-то еще большим, деструктивным и неправедным.

Меня точил вопрос: это живое существо страдало? Почему мы, хоть свиньи, хоть люди, должны страдать? Почему мы мучаем друг друга? Но вслух я, конечно, ничего не сказал.

Дарю тебе одно слово в честь приближения грядущего века, с энтузиазмом объявил Джез Демпстер, лоснившийся от испарины и по-прежнему протягивавший мне нож с прозрачно-розовым кусочком мяса. Шаркютри.

4

В первую ночь, проведенную дома после сдачи мемуаров и получения пяти тысяч из обещанных десяти, в ожидании следующих пяти тысяч через каких-то три месяца, я, уверенный в своем ближайшем будущем и в скором завершении собственного романа, лежал в постели со Сьюзи, вдыхал ее тепло и пытался разобраться: что за чувство захлестнуло и заполонило меня сейчас? Ее тихое сонное дыхание, запах ее кожи… что это? Казалось, это всеохватно, и тем не менее чего-то мне недоставало, но чего – я так и не смог определить. Это было всеохватно, однако за пределами нашего мирка текла какая-то другая жизнь, и я жаждал ее, какой бы она ни была. Я уже дрейфовал за пределы нашего единства, глядя на нас сверху вниз.

И даже сейчас, построив свою жизнь за пределами Тасмании, вдали от этого несчастного, сожравшего нас острова, я думаю, что нас двоих связывали узы, которых мы никогда, по сути, не понимали, – любовь, что оборачивается досадой, семьи, которые наказывали нас так же крепко, как любили, свобода, что оборачивается неволей, красота, что калечит и мучит. У этого острова была какая-то власть, а может, это в нас была какая-то слабость, коль скоро мы не могли или не считали возможным от него оторваться, коль скоро разрыв почему-то ощущался как предательство. Не исключено, что так оно и было, а может, и нет.

Не исключено, что во мне говорила ревность или зависть, жадность или голод, амбиции или неудовлетворенность; а может быть, и незнание тех материй, которые не описаны в книгах. Определенный недостаток внимания к реальности, скажете вы, к ее важным составляющим, к тем качествам, которые люди вроде Сьюзи изо дня в день носят в себе, в сердце, но в лучшем случае они обозначаются лишь намеками, так и не получая названий.

В тот вечер, перед сном, она сказала, что любит меня, а я замешкался с ответом; у нее на лице отразилась мука, а для меня в тот миг любовь значила совсем немного, и я уже не был уверен, что знаком с этим чувством. Я все еще принадлежал к миру Сьюзи, но уже соприкасался с другим миром, миром Хайдля, и она, видимо, почувствовала, что я ухожу от нее в этот мир, похожий на клин, на топор, на снаряд, способный разъединять, способный ломать предметы и таких людей, как мы.

Но она поначалу решила, что причиной тому стали книги, и я сам поначалу думал точно так же: мир книг.

Да пропади он пропадом, сказал я. Что он есть, что его нет.

Как будто у меня был хоть какой-то выбор. Как будто мы через это уже прошли, как будто мы это преодолели. Но на меня повлияли не книги. А смерть Хайдля. Она и составляла другой мир.

Я ради тебя готова на все, сказала Сьюзи. И так будет до самой смерти. Не сомневайся.