Читаем Перпендикулярный мир полностью

Людей следует считать низшими, чем заводы, существами. Хотя бы за языческое поклонение технике. С ней они почему-то связывают надежды на улучшение жизни. В последнее время помешались на миниатюризации. Прикладывают невероятные усилия, чтобы в одном кубическом сантиметре уместить десять тысяч транзисторов. Зачем, спрашивается, когда все это давным-давно существует в куда более плотной упаковке?

Не микросхемы следовало выдумывать людям, а микробосхемы! Бактерии производили бы сахар сами, надо их только к этому приучить. Завод-умница придумал несколько микробосхем по производству сахара, тавота и оконного стекла без малейшего участия человека. Также микробосхему огромного значения для выработки каменного угля из чего угодно. Он проиграл ее мысленно, когда стоял на ремонте. Еще одна позволяла получать молоко прямо из травы. Молоко было зеленым и вкусным.

6.

Долгими летними вечерами, когда в садах трещали соловьи и никак было не совладать с приступами голода, успокаивал себя: неделя-другая, и снова его свеклорезки захрустят сладкой стружкой.

Сезон сахароварения! Блаженный вой, упоительная вибрация воздуха в турбинном зале. Глуховатый старичок-турбинист ездит сюда каждый год из города на наладку. Устраивает постирушки на берегу. Ставит на траву бутылку яблочного вина. Разворачивает тряпочку с хлебом и салом. Спит на тихом сентябрьском солнышке в тени своей майки и похлопывающих на ветерке брюк.

Завод следит за ним через чердачное окно продуктового отделения. Сюда от вакуум-аппаратов стремится вверх нагретый воздух. Зимой в тропических его струях спасаются от морозов голуби.

Ничто не укроется от сахарного. Он выше всех в поселке. Выше водонапорной башни, выше хлебокомбината. В противоположное окно завод видит: у магазина встретились директор и Пиндеев.

— Пьешь? — спрашивает директор.

— Пью, — отвечает Пиндеев.

— А сделают тридцать рублей бутылку?

— И тридцать буду.

— А пятьдесят?

— И пятьдесят, — Пиндеев достает из кармана подшипник. — Видите подшипник, Александр Иваныч?

— Ну, вижу.

— Как он стоил бутылку водки, так и будет стоить.

Это все-таки поразительно. Пристрастие людей к алкоголю совершенно непонятно заводам. Иное дело углекислый газ… Или известковое молоко.

Ах что за чудо, что за прелесть эта сокоочистка!

Вместе с соком очищался он сам. Душой взмывал в глубины неба. Карабкался по трубе ТЭЦ. Маячил огнями для отпугивания самолетов. Забывал о своем зверском аппетите. Смотрел на поселок сверху, умиротворенный, задумчивый…

7.

Откуда берутся заводы? До того, как был завод, завода не было.

Когда природа напряглась, она из песка, глины, железной руды…

Нет, нет, не так.

Он лежит на спине, смотрит в небо. Что его все-таки мучит?

Он захотел яблок. Однажды договорился о локомотивом и принял эшелон с яблоками. Яблоки оказались зелеными, невкусными.

Какие возможности не использованы?

Он слышит запахи из хижины электрика Пиндеева и хочет быть кондитерской фабрикой или гидролизным заводом.

Все надоело за сто пятьдесят лет.

Поливная свекла дает высокие урожаи. Но кому, скажите, понравятся эти огромные клубни, водянистые и несладкие? В межсезонье заставили принимать новое сырье. Ему тошнотворен тростниковый сырец — коричневая жижа, которую в него насильно вливают.

Александр Иваныч ударил вчера кулаком по столу и заявил главному технологу, что так дальше продолжаться не может. Что совхозы правдами и неправдами завышают процент сахара в свекле. Что вообще мировая промышленность скоро перейдет на инвертированный сахар из кукурузы, а он Александр Иваныч, потеряет работу. Завод никогда не видел кукурузы, но от этих разговоров его тошнит еще больше.

Надоело изворачиваться, вникать в межведомственные дрязги, доделывать чужую работу.

Мысли его бродят по трубам, бочкам…

Ночью, в двадцатиградусный мороз, когда синеватый дымок вился над преющей свеклой, завод впал в дикую меланхолию. Взмыл под тучи, прижался небритой щекой к холодным трубам хлебокомбината и завыл, темнея от несправедливости.

Завод с ужасом понял, что прожил не свою жизнь.

И ушел.

8.

Со складами, цистернами, громыхающими вагонетками известковой печи, котлами, трубами, манометрами и вентилями.

С подсобным хозяйством, силовой подстанцией, столовой на восемьдесят мест.

Взял с собой дым, запах и теплую воду.

Жом для скота, сахар, четыре тонны круглого железа.

Многое другое.

А что тут удивительного? Оборудование износилось до дыр, завод работал на последнем дыхании. Ему оставалось от силы несколько сезонов. Грустная история, ее правда ли?

Его не было две недели.

В курсе истории промышленности, увы, мало места уделено психологии предприятий. А то бы мы узнали, что сахарным заводам присуще редкое и в каком-то смысле рудиментарное качество — добропорядочность. Тот из вас, кому это покажется выдумкой, пусть бросит в меня известковый камень. И пусть по-своему объяснит, отчего и в таких условиях завод вернулся на свое рабочее место.

Он пришел домой, как блудный сын промышленности.

Где он был две недели! Что только ни видел!

За сто пятьдесят лет завод состарился и стал хуже видеть через свои мутные стекла, но многое понял.