Читаем Перо и крест полностью

Милость, правду, суд цело соблюдает,

Мудрость, мужество и мерность имеет…

Царевна, по его словам, сама „дом еси

Духа пресвятаго"; избранная господом среди людей за добродетели, она

Премудростию во вселенной славна,

В милосердии ко всем нам прехвальна,

Премудростию свыше предпочтенна…

Поспособствовав открытию Академии, явив в России „свет наук", Софья, как писал Медведев, уподобилась бы святой княгине Ольге, явившей Руси „свет веры". Но „Вручение" - не просто похвальные стихи царевне, которой господь дал дар правления царством и способность хранить его „от всяких бедств". Сильвестр-панегирист осмеливается ставить царевне условия расширения ее славы и даже многолетия: это распространение наук, продолжение того дела, которое начал, но не успел „укрепить" ее брат царь Федор. Софья должна потрудиться,

Дабы в России мудрости сияти,

Имя ти всюду в мире прославляти…

Тебе бо слично науки начати,

Яко премудрой оны совершати.

Да за то дело славу улучиши

Во всем мире, и в небе жить будеши.

Учитывая, что в этот момент „потрудиться" над созданием Академии Софья по политическим соображениям не была расположена, „Вручение" трудно счесть обычным панегириком. Еще сложнее приписать его автору корыстные цели. И впоследствии, в самое тяжелое время споров с патриархом, Сильвестр Медведев не старался заслужить расположение правительницы подобострастными похвалами.

Инициатива создания еще одного, последнего в биографии Сильвестра панегирика исходила не от него. Зимой 1689 года Федор Шакловитый принес ученому литератору большую политическую гравюру-плакат, изготовленную по заказу временщика. Фаворит Софьи хотел услышать авторитетное мнение о сложной символике гравюры: достаточно ли прославлена на ней царевна Софья. Медведев оценил плакат положительно и растолковал Шакловитому отдельные символические тонкости. После этого, задумав издать в марте того же года коронационный портрет царевны в царском облачении на фоне государственного герба, Федор Леонтьевич сразу обратился к Сильвестру. Тот охотно согласился поработать над композицией и отразить в подписи свое понимание политических заслуг царевны.

Софья Алексеевна была изображена на гравюре со скипетром и державой в руках, по типу хорошо известных в то время царских портретов в „Чине коронования" и титулярниках. На рамке вокруг портрета был выведен краткий титул „самодержицы". Под портретом печатался полный царский титул и стихи о добродетелях, которыми царевна „царство аки седми столпы укрепила". Медведев хвалил Софью за мудрое правление, победу над Московским восстанием и спасение церкви во время раскольничьего „бунта", за защиту границ царства и увеличение славы России, ставил русскую правительницу в один ряд с выдающимися государынями всемирной истории: Семирамидой, византийской царевной Пульхерией, английской королевой Елизаветой I. Гравированный портрет Софьи был уже не частным делом, это был политический акт против „петровцев". Но и участие в такого рода акте официально не представляло криминала. За восхваление члена царской фамилии в 80-х годах еще не судили. Напротив, опасно было распускать язык, например, об отношениях царевны с канцлером: и в правление Нарышкиных, и позже таких болтунов хватали и наказывали по соответствующей статье Уложения 1649 года (оскорбление государевой чести). Только после стрелецкого восстания 1698 года и пострижения царевны Софьи в монахини под именем Сусанна Петр и его подручные дали волю своей ненависти к царевне и высказываться о ней положительно стало опасно [11].

Но шел еще 1689 год, Медведев честно выполнял заказ на гравюру, славящую правительницу. 28 мая он завершил еще одну заказную работу: Акафист (кондаки и икосы) преподобному Сергию Радонежскому, святому, символизировавшему единство и служение Московскому государству. Сочинение было написано „повелением богомудрыя и благоверныя великия государыни царевны и великия княжны Софии Алексеевны, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержицы" [12]. Этот заказ был поручен Медведеву царевной не случайно, но он еще менее, чем названные выше сочинения Сильвестра, мог служить хотя бы формальным поводом для зачисления писателя в число „заговорщиков". Мы видим лишь, что Медведев занимал определенную позицию относительно участников придворной борьбы, причем позицию внутренне глубоко мотивированную. Ее обоснование подробно и откровенно изложено в книге Медведева, ставшей одним из важнейших источников политической истории того времени - „Созерцании кратком" [13].