Читаем Перо и крест полностью

В „Регламенте" недаром подчеркивалось, что „Коллегиум - правительское под державным монархом есть и от монарха уставлено". Подчиненность духовного чина должна быть видна всем: „А когда еще видит народ, что соборное сие правительство монаршим указом и сенатским приговором установлено есть, то и паче пребудет в кротости своей, и весьма отложит надежду иметь помощь к бунтам своим от чина духовного". Да и против кого бунтовать, если высшая власть в государстве и церкви принадлежит не просто божьему помазаннику, а „Христу Господню", как без обиняков именует Петра I „Регламент"! Как видим, Феофан Про-копович превзошел в своем рвении самые буйные фантазии Паисия Лигарида.

Можно было отменить патриаршество, но даже Про-копович и Петр не представляли себе церкви без архиереев. К ним были приняты особые меры, направленные на исключение митрополитов, архиепископов, епископов из общецерковной жизни. Прежде всего, епархиальные архиереи полностью подчинялись Синоду, на который не имели формальной возможности влиять. Центр брал на себя и многие функции по управлению епархиями. Архиереям оставалась богослужебная деятельность, однако и этого составителям „Регламента" казалось слишком много, так как архиереи сохраняли возможность завоевывать высокий авторитет у прихожан, у народа.

Поэтому „Духовный регламент" подчеркивает, что архиереи являются только орудием, инструментом имперской церкви: „это того ради предлагается, чтобы укротить оную весьма жестокую (так!) епископов славу… Честь (епископов) умеренная есть, а лишняя и, почитай, равно царская - да не будет". И даже более того: „Ведал бы всякий епископ меру чести своей, и невысоко бы о ней мыслил, и дело убо великое - но честь никаковая"! [1]

Выступление „Регламента" против чести архиерея (а следовательно, и всего священства) выглядит как подступ к новому указу, появившемуся в следующем, 1722 году и обязывающему священнослужителей быть доносчиками. Этот позорнейший документ требовал неукоснительно нарушать тайну исповеди при малейшей склонности исповедующегося „к измене или бунту на государя" (впоследствии сфера доносительства расширялась). По мнению правительства, честь и совесть, безусловно, излишни для служителя русской православной церкви. Однако далеко не все архиереи и простые священники склонны были отказаться от этого „излишества" - свидетельством тому служат многочисленные дела Синода, Тайной канцелярии, позже - Тайной экспедиции, еще позже - III Отделения е. и. в. канцелярии и т. п. учреждений, расследовавших „оплошности" священнослужителей по отношению к шпионским обязанностям.

„Начинается „вавилонское пленение" Русской Церкви, - пишет об этом времени (опуская указ 1722 года) протоиерей Георгий Флоровский. - Духовенство в России с Петровской эпохи становится „запуганным сословием". Отчасти оно опускается или оттесняется в социальные низы. А на верхах устанавливается двусмысленное молчание… Эта запуганная скованность „духовного чина" есть один из самых прочных итогов Петровской реформы. И в дальнейшем Русское церковное сознание долгое время развивается под этим двойным торможением - административным приказом и внутренним испугом…"

Не могу не процитировать и общую аналитическую оценку церковных преобразований петровского времени из знаменитого, но пока еще труднодоступного для советского читателя исследования Г. Флоровского. „Государство утверждает себя самое, как единственный, безусловный и всеобъемлющий источник всех полномочий, и всякого законодательства, и всякой деятельности или творчества. Все должно стать и быть государственным, и только государственное попускается и допускается впредь. У Церкви не остается и не оставляется самостоятельного и независимого круга дел. - ибо государство все дела считает своими. И всего менее у Церкви остается власть, ибо государство чувствует и считает себя абсолютным. Именно в этом вбирании всего в себя государственной властью и состоит замысел того „полицейского государства", которое заводит и утверждает в России Петр…

„Полицейское государство" есть не только и даже не столько внешняя, сколько внутренняя реальность. Не столько строй, сколько стиль жизни. Не только политическая теория, но и религиозная установка. „Поли-цеизм" есть замысел построить и „регулярно сочинить" всю жизнь страны и народа, всю жизнь каждого отдельного обывателя, ради его собственной и ради „общей пользы" или „общего блага". „Полицейский" пафос есть пафос учредительный и попечительный. И учредить предлагается не меньшее что, как всеобщее благоденствие и благополучие, даже попросту „блаженство". И попечительство обычно слишком скоро превращается в опеку…