Читаем Перейти грань полностью

Она доехала на метро до Пятьдесят девятой улицы, а дальше отправилась пешком. Через улицу, напротив Музея современного искусства, находился небольшой отель, где они с Оуэном иногда останавливались, когда бывали в городе. Там был небольшой, но приятный бар, а в нем, насколько ей помнилось, довольно хороший мартини, рюмочку которого она могла бы пропустить в одиночестве.

Метрдотель усадил ее за столик у окна. В соседнем помещении пианист наигрывал «Пришлите клоунов». Пригубив мартини, она поморщилась: привычка к крепким напиткам была утрачена. Какое-то время она сидела, попивая мартини и глядя в окно на спешивших мимо горожан. За соседним столиком четверо мужчин в дорогих костюмах беседовали на испанском, характерном для европейцев. Пожилой господин в темных очках и сопровождавшая его дама средних лет в мехах медленно прошли мимо, направляясь в ресторан.

Они были там в прошлое Рождество с Оуэном и Мэгги, когда приезжали в театр посмотреть «Отверженных». Тогда еще Мэгги ухитрилась заказать себе виски. Те праздники прошли не самым лучшим образом. Мэгги и Оуэн ссорились по всякому поводу. Вскоре после Рождества Мэгги отправилась в Нью-Йорк на концерт «Грэйтфул Дид» в Гардене и осталась ночевать у друзей, сообщив об этом домой только после трех часов ночи. То было легкомысленно и эгоистично с ее стороны. Оуэн наотрез отказался не придавать этому случаю значения и превратил его в главное событие сезона.

Покончив с первым мартини, Энн заказала второй. Не отрывая взгляда от окна, она чувствовала, что испанец за соседним столиком не сводит с нее глаз. Когда она в упор посмотрела на него колючим взглядом, он скромно отвел глаза, вызвав тем самым ее благодарное расположение к себе.

Энн знала, что ее внешность производит впечатление, она с самой ранней молодости привыкла к тому, что при ее появлении у окружающих меняется настроение. Когда она расплатилась и поднялась со своего места, мужчина вновь смотрел на нее. Восхищенные взгляды ее волновали. «А если это так, — думала она, — то пора побеспокоиться о себе». Весной ей будет сорок, хотя многие ее знакомые были бы удивлены, услышав это.

По Пятой авеню она шла, охваченная смятением и каким-то смутным ожиданием. Рокфеллеровский центр и Сент-Патрик, мимо которых лежал ее путь, были накрепко связаны с воспоминаниями детства.

На платформе, ведущей к поезду, она купила бутылочку виски с содовой и, понимая, что это не здорово, прикладывалась к ней по дороге домой, поглядывая на мелькавшие в тумане придорожные огни и потемневшие остатки позавчерашнего снега.

Когда она пришла домой, Оуэн спал в ее кабинете, устроившись в рабочем кресле и положив ноги на стоящий рядом диван. Возле кресла лежали три книги и атлас «Нэшнл джиографик». Она подняла их. Одной из книг был «Белый бушлат» Мелвилла.

Она постояла над ним, разглядывая тонкое лицо мужа. На столе лежали технические характеристики серийной яхты под названием «Сороковка Алтана», кое-какие иллюстрации и макет рекламного проспекта. В пишущей машинке был заложен лист бумаги с начатым текстом.

«С каждым изделием фирмы „Алтан“ покупатели становятся обладателями великолепных образцов инженерного искусства, дизайна и мастерства судостроительной промышленности. Марка „Алтан“ сама по себе является знаком качества…»

Он редко приносил рекламную работу домой, но, когда это случалось, Энн всегда ощущала неловкость от того, что ему приходится заниматься таким пустяковым делом. Мелькнула горькая мысль о том, что его жизнь с ней проходит впустую. Она не стала будить его.

Энн поднялась наверх. Она чувствовала себя вывалявшейся в грязи и опустошенной. «Алкоголь бесполезен, — думала она, — если он способен лишь немного потешить нездоровое самолюбие». Опьянеть она никогда не боялась — еще в школе ей ничего не стоило перепить любого ирландца. Переодевшись в джинсы, она опять спустилась вниз и включила на кухне радио. Звучавшая «Зима» Вивальди кружила голову. Она выпила таблетку аспирина и решила позвонить в местный китайский ресторанчик, чтобы сделать заказ на дом.

Оуэн всегда писал лучше, чем она. Энн знала это так же твердо, как и то, что она всегда была лучшим, чем он, моряком. Иначе, как абсурдом, нельзя было назвать то, что ему приходилось заполнять пустые места в аляповатых брошюрах. Очерки и эссе, которые давались ей с таким трудом, выходили из-под его пера с необычайной легкостью. Ему нравился литературный труд, и всегда не хватало на него времени. У нее все писания получаются тривиальными, а у него, что бы он ни писал, все было глубоко и как-то элегантно.

В холодильнике стояла почти полная бутылка мерса, которую она открыла несколько дней назад. Она раздумывала, не выпить ли ей еще немного и пораньше отправиться спать. Иначе вся эта мешанина не даст ей уснуть.