Читаем Перегрузка полностью

— Хочу дать тебе один совет, сынок. Не забивай себе голову. Поступай, как и я. Радуйся, что ты еврей. Гордись всеми достижениями нашего народа, что же касается всего остального — будь разборчив. Соблюдай Святые дни, если это тебе по душе. Лично я в это время уезжаю на рыбалку. Но если и не соблюдаешь, то в моем катехизисе это тоже допустимо.

Ним ощутил расположение к этому приятному маленькому доктору и сказал:

— Мой дед был раввином. Я хорошо помню этого старого доброго человека. А вот отец порвал с религией.

— И порой тебе приходит в голову мысль, а не вернуться ли в ее лоно?

— Для меня это не совсем ясно. И не так серьезно.

— В любом случае забудь это! Для человека твоего — или моего — положения психологически невозможно стать ортодоксальным евреем. Начни посещать синагогу, и ты убедишься в этом за пять минут. Просто у тебя ностальгия, Ним, тяга к прошлому. Ничего страшного.

Ним задумчиво проговорил:

— Пожалуй, так оно и есть.

— Позволь сказать тебе кое-что еще. Такие люди, как ты и я, относятся к иудаизму словно к старым друзьям: определенное чувство вины за то, что видимся с ними не так уж часто плюс эмоциональная привязанность. Я ощутил это, когда ездил с одной группой в Израиль.

— С религиозной группой?

— Вовсе нет. Это были в основном деловые люди, среди них несколько врачей и юристов. — Доктор Левин тихо засмеялся. — Вряд ли кто-нибудь из нас брал с собой кипу. Я — нет. Одолжил, когда ходил к иерусалимской Стене плача. Вот там мной овладело чувство гордости и сопричастности. Я действительно почувствовал себя евреем! И это навсегда.

— У вас есть дети, доктор? — спросил Ним.

Его собеседник покачал головой:

— И никогда не было. Моя дорогая жена — она умерла, вечная ей память! Мы с женой всегда жалели о том, что у нас не было детей. Пожалуй, только об этом я и сожалею.

— А у нас двое детей, — сказал Ним. — Девочка и мальчик.

— Да, я знаю. И из-за них ты начал размышлять о религии?

Ним улыбнулся:

— Кажется, вы хорошо знаете все вопросы и все ответы.

— Просто я долгое время думал об этом. Не беспокойся о своих детях, Ним. Воспитывай их в духе истинной человечности, и я уверен, все получится. А в остальном они сами найдут свою дорогу.

Следующий вопрос напрашивался сам собой. Преодолев смущение, Ним спросил:

— Поможет ли еврейский день совершеннолетия моему сыну найти свое место в жизни?

— Но это же никому не повредит, не так ли? Если ты определишь сына в школу с изучением иврита, это не причинит ему никаких социальных неприятностей. Кроме того, празднование дня совершеннолетия всегда сопровождается хорошим, черт возьми, званым вечером. Там можно повстречаться со старыми друзьями и поесть больше, чем следует. Но это все в радость.

Ним усмехнулся:

— Вы лучше, чем кто-либо еще, ответили на волнующий меня вопрос.

Доктор Левин церемонно поклонился.

— Я сказал бы даже больше. Твой мальчик вправе сделать для себя выбор. Обретая совершеннолетие, он как бы вступает в духовное наследие. Это словно открывающаяся дверь: пусть он сам решит, войти в эту дверь или нет. Некоторое время спустя он пойдет либо дорогой Арона, либо твоей или моей, или, может быть, выберет нечто среднее. Что бы он ни выбрал, вас это не должно беспокоить.

— Я признателен вам, — сказал Ним. — Вы мне очень помогли.

— Пожалуйста. Мне это не составило труда.

Пока они беседовали, количество гостей возросло и голоса отдельных людей слились в единый гул. Собеседник Нима все время оглядывался по сторонам, кивая и улыбаясь. Очевидно, он был знаком почти со всеми прибывшими. Его взгляд остановился на Руфи Голдман, беседующей с какой-то дамой. Ним узнал в ней пианистку, часто выступавшую с благотворительными концертами в пользу Израиля.

— Твоя супруга сегодня великолепна, — заметил доктор Левин.

— Да, — согласился Ним. — Я ей сказал об этом, когда мы сюда приехали.

Доктор кивнул.

— Она прекрасно скрывает мучающие ее тревоги. — Он сделал паузу, потом добавил: — Она сильная.

— Вы говорите о Руфи? — спросил озадаченный Ним.

— Разумеется, — вздохнул Левин. — Иногда я жалею, что вынужден лечить таких близких мне людей, как твоя жена. Я помню ее еще маленькой девочкой. Ним, я надеюсь, ты понимаешь, что все возможное и невозможное делается. Абсолютно все.

— Доктор, — сказал Ним. Чувство тревоги внезапно всколыхнуло его с такой силой, что у него засосало под ложечкой. — Доктор, я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.

— Это как? — Теперь уже пришла очередь удивляться доктору, на его лице отразилось смятение. — Разве Руфь тебе ничего не сказала?

— Сказала — что?

— Дорогой друг, — произнес доктор Левин, положив руку Ниму на плечо. — Я допустил оплошность. Пациент, любой пациент, имеет право на свою тайну и защиту от словоохотливых докторов. Но ты же супруг Руфи. Я полагал, что…

Но Ним его перебил:

— Ради Бога, о чем идет речь? Что это за тайны?

— Извини, но я не могу тебе сказать. — Доктор Левин покачал головой. — Сам поговори с Руфью. Когда сделаешь это, скажи ей, что я сожалею о своей некорректности. Но обязательно передай ей: я думаю, тебе следует быть в курсе дела.