Читаем Передача Ермакова (СИ) полностью

  Но за пределами электронных умственных способностей компьютера были и непредсказуемые. Во-первых, ревнивый татарский генерал, считавший свою слониху жену неотразимой; для другого - задержание одного оператора перед посадкой в ​​поезд (хотя были учтены потери); для еще одного - неизвестного жителя койки над Павловым. Компьютер в его мозгу учел шесть непредвиденных обстоятельств.

  В купе было четыре койки, маленький столик и лампа, места мало. Павлов выбрал койку под освободившейся койкой на случай, если ему понадобится преимущество: он предположил, что генерал выбрал койку над своей женой на случай какой-то хрупкости конструкции.

  Жена генерала распаковывала чемодан. Фланелевая ночная рубашка, полосатая пижама, туалетный мешок, бутылка водки «Столичная», бутылка армянского коньяка, две буханки черного хлеба, козий сыр, четыре луковицы и пистолет.

  Генерал в штатском, развязал галстук и сказал: «Нина, водка». Он сделал глоток, вытер горлышко бутылки и уставился на Павлова на случай, если тот был сексуально возбужден движением грудных мышц, скрипом корсета. Успокоившись, он передал бутылку Павлову.

  Павлов покачал головой. "Нет, спасибо."

  Генерал нахмурился, поглаживая висячие усы.

  Павлов решил, что враг в отсеке - ненужное осложнение, но и алкоголь тоже.

  Жена генерала стала чистить апельсин так, чтобы с водка, отсек пах сладким ликером. Сок плевался Павлову в глаза.

  Он объяснил: «У меня есть работа». Размахивая стопкой бумаг. «У меня должна быть ясная голова». Он научился говорить ложь, которая также была правдой.

  Генерал сделал еще глоток. "Ученый?" Его тон был обнадеживающим, потому что из двух классов граждан - военных и других - ученые заняли первое место в последнем. "Может быть, ядерная?"

  «Скажем так, я ученый». Военные ценили секретность.

  Перед тем, как получить билет на поезд, Павлова трижды проверили. Его допустили, потому что он был ведущим специалистом в области компьютеров, потому что он был женат на героине Советского Союза, ожидавшей его в Сибири, потому что в его бумагах не было упоминания о его еврействе.

  Он вернулся к своим документам, в то время как генерал разворачивал заплесневелую сигару, а его жена начала есть семена подсолнечника, сдувая шелуху на пол. В поезде уже находились три агента, ни у одного из них в паспортах не было ЕВРЕЯ, в каждом из которых была неистребимая черта еврейства; каждый фанатик, каждый возможный мученик.

  Военная музыка лилась из громкоговорителей, когда поезд набирал скорость по окраинам Москвы. Это стало гимном, к которому Павлов добавил слова:

  Если я забуду тебя, Иерусалим

  пусть моя правая рука засохнет;

  пусть мой язык прилипнет к нёбу

  если я тебя не помню,

  если я не поставлю Иерусалим

  выше моей высшей радости.

  Дверь открылась, и вошел пропавший пассажир. Сильный мужчина с гладкими щеками и редеющими черными волосами; построен для дикой природы - охота на лося в тайге , дыханиеобледенение воздуха; несочетаемого в его темно-синем костюме, неудобно под любой крышей. Он вдохнул свежий воздух в купе, весело поздоровался с ними, сказал, что его зовут Иосиф Гавралин, и вскочил на койку над Павловым.

  Павлову было интересно, какое у него звание в КГБ. Он думал, что чувствует себя уязвимым на верхней койке. Одиночный толчок ножа вверх.

  Генерал безуспешно отсосал сигару. Дым струился из его сломанного ствола. «Кубинка», - сказал он с отвращением, отдавая его своей жене, которая раздавила его среди шелухи подсолнечника.

  * * *

  В соседнем купе Гарри Бриджес, американский журналист, которому почти доверяли русские, прочитал точную копию истории, которую он отправил тем утром в Нью-Йорк через Лондон. Он прочитал это без гордости.

  Это было описание отъезда лидера коммунистической партии в Сибирь, которое курьер доставил к ним в офис в здании пенитенциарного типа на Кутузовском проспекте по телексу. Это было скучно, скучно и банально. Но он будет опубликован, потому что в нем объявлено, что московский корреспондент газеты Гарольд Бриджес был единственным западным репортером - не считая корреспондентов коммунистических журналов, таких как Morning Star, - которым разрешено освещать сибирское турне.

  Но какой ценой?

  Гарри Бриджес со своей верхней койкой задумчиво взглянул на англичанку, лежавшую на нижней койке напротив купе. Где-то в этом поезде была история получше, чем речи, копии которых у него были. Любая история лучше. Девушка, пожалуй, единственная возможность в купе, которое они делили с проводником и проводником Интуриста. Когда-то у мостов было быискал рассказы: на днях ему вручили. Когда-то он инстинктивно спросил себя: «Зачем эта англичанка с дефисом в имени и страхом в глазах пересекает Сибирь?»

  Больше не надо. Было много ответов, которые Гарри Бриджес не хотел узнавать; поэтому он не задавал себе вопросов. Тот же самый старый инстинкт скрывался, поэтому он улыбнулся ей и спросил: «Проделать всю поездку?»

  Бриджес оценил Либби Чендлер наполовину правильно: у нее не было дефиса, но она была напугана. Она кивнула. «Но не до Владивостока. Иностранцев туда не пускают?