Читаем Перед потопом полностью

— Существует и еще одна возможность, дорогая. И пока она представляется мне наиболее вероятной. Ты порождение моего воображения. Я сплю и вижу тебя во сне или я сошел с ума.

— А что бы ты предпочел?

— Разве это имеет значение?

— До определенной степени — да.

— Тогда… Тогда я предпочел бы обнять тебя — живую… Но я чувствую, что это… находится за пределами моих возможностей.

— Да… пожалуй. С этим тебе не следует торопиться. По крайней мере тут.

— Значит ты… не живая.

По ее лицу пробежала тень.

— Я не могу сейчас объяснить… Постарайся принять меня такой, какую видишь, Робэр. Все это несколько сложнее, чем ты предполагаешь.

— Я хотел бы обнять твои колени, Фиона.

— Нет, нет, ни в коем случае…

— Даже если после этого мне пришлось бы умереть.

— Нет-нет, любимый. Садись и посиди спокойно, нам надо еще кое о чем поговорить.

— Неужели я не могу даже прикоснуться к тебе, поцеловать кончики твоих пальцев?

Она со вздохом покачала головой.

— Значит, — Дюран тяжело опустился в кресло, — ты существуешь лишь в моем больном воображении, Фиона.

— Неужели это так важно, Робэр? Мы же видим друг друга, обмениваемся словами, мыслями…

— Для меня важно!

— Я даже смогла бы сказать, о чем ты сейчас думаешь.

— Ну, о чем же?

— Ты хотел бы взять меня на руки, снести вниз по лестнице, засунуть в свой элмоб и мчаться, сломя голову, в Париж.

— Но ты только что сказала, что это невозможно.

— Да… И тем не менее ты думаешь сейчас именно об этом. Разве не так? — она рассмеялась.

— Ты смеешься, а мне хотелось бы плакать.

— Но почему? Все дальнейшее зависит только от нас. Точнее — от тебя, Робэр.

— Не понимаю…

— Но ты не хочешь слушать. Ты зациклился на одном — увезти меня в Париж.

— Тогда говори… Я буду молчать.

— Постарайся быть терпеливым и… послушным, Робэр. Итак: еще живую меня вывезли за границу вашего мира.

— Он был и твоим, Фиона.

— Ты совершенно несносен. Ни на йоту не изменился. Можешь ты помолчать хоть несколько минут?

— Уже молчу.

— Там у вас, — ее голос стал отрывистым и резким, — за этой чудовищной железной оградой, сквозь которую пропущен смертельный ток, давно перестали понимать, что происходит на Земле. Вы тонете в пустословии, разучились отличать добро от зла, милосердие от жестокости, свободу от тирании, науку от суеверий. Вы придумали чудовищный способ отлучения человечества от всего того, что истинно человечно. Нравственный кризис, начавшийся еще в прошлом столетии, превратился в лавиноподобную катастрофу, из которой уже нет выхода. В конце концов, это поняли и те, кто безуспешно пытался в последние века направить развитие человечества по более гуманному пути.

Земной разум оказался непригодным для… дальнейшего совершенствования. Более того, он стал опасным для Вселенной в целом. Этот потоп — последний и окончательный в истории нынешней цивилизации, Робэр. Таково решение тех, кто ответствен за эволюцию разума…

На этом я могла бы и кончить, если бы не одно обстоятельство. Внимание тех, кто принимал окончательное решение, привлекли мутации последних десятилетий. Я имею в виду — мутации человека, мутации разума. Исследования были сосредоточены на тех особях, которых отвергло агонизирующее человечество — на обитателях Оставленной земли и на тех, кого на Оставленную землю выбрасывали за ненадобностью, как меня, например. Именно среди этих «отходов человечества» были обнаружены обнадеживающие признаки эволюции к дальнейшему совершенствованию разума. Это были особи, способные преодолеть нравственное разложение вида Homo sapiens. Начался отбор… В числе многих других отобрали и меня, предварительно вылечив. Оставленная земля, на которой мы с тобой сейчас находимся, Робэр, давно стала исполинской лабораторией с невообразимыми ранее возможностями… Ее задача — сохранение одной из ветвей земного разума. Так возник своего рода новый ковчег нынешнего потопа. Существующие у вас, за вашей железной стеной, представления об Оставленной земле не только фальшивы и лживы, в них все перевернуто с ног на голову, все наоборот — вопреки здравому смыслу. Параноидальная логика агонизирующего разума возобладала еще раз, подтвердив ранее поставленный диагноз.

Фиона умолкла. Наступило долгое молчание.

— Значит, ты более не Фиона, которую я любил, — тихо сказал Дюран, — ты новая праведница, допущенная в новый ковчег. Интересно, когда же он отплывает и куда?

Фиона весело рассмеялась, блеснув зубами.

— Он никуда не отплывает и он совсем близко. Ты можешь вступить на него хоть сейчас.

— Я снова перестаю понимать, — Дюран покачал головой. — Даже став праведницей, ты по-прежнему продолжаешь дразнить меня.

— Вовсе и не думаю! Это ты не хочешь перестать стандартно мыслить, дорогой.

— Меня никто не отбирал для вашего нового ковчега.

— А я? Разве я не могла это сделать?

— Значит, став праведницей, ты приобрела необыкновенные права и власть над людьми и событиями?

— Никаких необыкновенных прав и никакой власти, поверь. Все гораздо проще… Ну, попробуй отрешиться от пут формальной логики.

Дюран тяжело вздохнул:

— Боюсь — это выше моих сил…

— Однако ты здесь.

— Да… И ты знаешь, почему.