Читаем Пациентка полностью

После того как у нее отняли все, Нэнси чувствовала себя, как пустая дубовая бочка, — ни мыслей, ни сожалений, ни надежд. Но затем пришел охранник, поставил на стол небольшую тарелочку с пудингом и улыбнулся.

— Вам надо подкрепиться, миссис Дженкинс. Сегодня приговор, а вам нужно быть сильной.

Нэнси смерила его почти ничего не видящим взглядом и снова опустила глаза в пол.

— Покушайте, прошу вас, — присел на корточки охранник. — И Бергман мне сказал, что вам лучше подкрепиться. Они там с Маргарет что-то придумали.

«Бергман? — шевельнулось в голове. — Что он мог придумать, когда все уже придумано?» — и все-таки взяла ложку.

А потом ее привезли в здание суда, и, странное дело, она действительно словно набралась сил, и впервые за много-много дней она смотрела в будущее с оптимизмом.

— Привет, ребята! — помахала она рукой сгрудившимся возле высокой лестницы суда копам. — Как дела?

— Спасибо, Нэнси, ничего… — ответили двое или трое, но остальные торопливо отвернулись.

— Не переживайте, ребята, — рассмеялась Нэнси, — Бергман что-то придумал, и я скоро выйду!

Копы, особенно те, что стояли позади, начали бурно перешептываться.

Нэнси провели в зал, усадили на стул, но ей все не сиделось. Она вертелась, разглядывала публику, а затем, так, словно видела небо впервые, уставилась в окно.

— Прошу всех встать, — громко произнес пристав.

Нэнси улыбнулась и ясно, словно с двух-трех футов увидела лежащую на подставке у места для допроса свидетелей Библию. Заповеданная самим богом священная книга, именем которой неведомый потрошитель убил столько человек, лежала на подставке мертвой безжизненной тушкой, позволяя лгать и подтасовывать факты.

— Встаньте, Нэнси, — помог ей подняться адвокат.

Она улыбнулась и равнодушно махнула рукой. Страх, которой только и правил этим миром, в очередной раз победил, но ей было все равно. Она думала об Иисусе.

Нэнси неплохо знала Новый Завет, а некоторые места могла пересказать наизусть, но только теперь задалась простым вопросом: а призывал ли Иисус бояться Отца Его? Было ли такое хотя бы однажды?

И едва она об этом подумала, как страницы Завета потекли перед ней, словно широкая серебристая река.

Нэнси узнавала здесь каждое слово, и от этого ее почти растворившаяся в мерцающем воздухе зала суда грудь переполнялась радостью и удивительным покоем.

— Принимая во внимание… и учитывая тот факт… — доносилось как из тумана, но ее все то, что происходило снаружи, ни в малой степени не интересовало.

«Страх»… «страх и трепет»… «страх божий»… — все эти многократно цитируемые матерью Нэнси слова и фразы без счета вспыхивали перед ней ярко-малиновым неоновым светом, но ни одно из них не принадлежало лично Иисусу — только его неверным, предавшим Его все как один ученикам.

— …принципы свободы и гуманизма… — донеслось до нее как сквозь вату… и Нэнси заплакала. Апостолы не просто предали Христа, они развернули все с точностью до наоборот, подменив заповеданную Иисусом любовь — страхом.

— Нэнси, держитесь! — прошипел прямо ей в ухо адвокат.

Нэнси громко икнула, обреченно махнула рукой и продолжила листать огненные страницы Завета… как вдруг… увидела то, на что уже и не рассчитывала!

«В любви нет страха», — в самом конце книги, напрочь опровергая все, сказанное остальными, упрямо провозглашал Иоанн Богослов — единственный, последовавший точно за Учителем.

Нэнси обмерла, и уже в следующий миг перед ней торжественным симфоническим аккордом прозвучала ключевая фраза отважного, как и его Великий Учитель, Иоанна: «Боящийся несовершен в любви».

— С принудительным содержанием в психиатрической клинике… — прогремел над притихшим залом приговор.

— Джимми… — зарыдала она, пала на колени и начала с громким, пронизывающим всю Вселенную стуком биться головой об пол. — Муж мой!!! Что ты с собой сделал?!

* * *

Нэнси Дженкинс провела в состоянии беспрерывного бреда одиннадцать суток. Доктор Левадовски буквально сбился с ног, пытаясь вытащить чертову шлюху в реальный мир, и с каждым новым днем все больше убеждался, что она сопротивляется этому отчасти осознанно.

Собственно, весь ее бред в той или иной мере был сопротивлением реальности. Нэнси охотно и подолгу разговаривала с Христом как равная, довольно жестко отругала апостола Петра за предательство и напрочь отказывалась увидеть даже ухаживающую за ней медсестру.

Доктор Левадовски даже начал подумывать о такой радикальной мере, как электрошок. Да, частичная потеря памяти при этом была возможна, но в ее состоянии это бы воистину стало благом. И только непонятное, упорное, совершенно выводящее Левадовски из себя сопротивление главврача помешало этой вполне оправданной мере.

А потом она открыла глаза и посмотрела на доктора ясным, спокойным взглядом.

— Я в клинике? — только и спросила она.

— Совершенно верно, — нервно потирая руки и молясь только об одном — чтобы она не выпала обратно, в древнюю Галилею, подтвердил врач.

— Понятно, — сказала она.

И все.

* * *