Читаем Пациентка полностью

И тогда она развернула его, потянула на себя и, стиснув зубы, ударила коленом в пах.

Левадовски задохнулся от пронзившей все тело невыносимой боли и рухнул на колени. И тогда эта бабища ухватила его за волосы и развернула лицом к писсуару.

— Ты скотина, Левадовски, — с чувством повторила она и сунула его головой в мокрое фарфоровое ложе. — Это тебе за Нэнси, гад! Запомни это, Левадовски.

* * *

Поздно вечером третьего дня, когда обвиняемую вывезли из здания суда обратно в тюрьму, а все зеваки разошлись по домам, в комнате совещаний собрались трое самых важных во всей этой истории лиц — прокурор, Скотт Левадовски и мэр города Висенте Маньяни. Судья сразу объявил, что лично его это дело никак не касается, а потому что они решат, то он и огласит в качестве приговора.

— Значит, так, — положив крупные, покрытые черным волосом руки на стол, начал мэр. — Вопрос у нас простой: что с ней делать? У кого какие соображения?

— Она абсолютно нормальна, а потому подсудна, — пожал плечами Левадовски.

— Вы же сами сказали, что она психопатка, — удивился прокурор. — Как это… экспо… экспло…

— Эксплозивная, — не выдержал издевательства над термином Левадовски.

— Ну вот, — развел руками прокурор, — и как нам ее сажать с таким-то диагнозом? Ее, так получается, лечить надо.

Висенте заинтересованно слушал, но пока в разговор не встревал.

— Психопатия, строго говоря, не является заболеванием, — искоса глянув на мэра, пожал плечами Левадовски. — Я же говорил вам: это скорее патология социокультурного развития.

Прокурор сокрушенно покачал головой и тоже глянул в сторону мэра.

— Но если я ее посажу, у нее останется возможность подачи апелляции. А в клинике ее можно лет пятьдесят продержать, и никакая апелляция не поможет.

— Имейте совесть! — вспыхнул Левадовски. — Почему именно в клинике? И потом, с чего вы решили, что апелляцию удовлетворят?

И тогда мэр подал знак рукой, и оба спорщика смолкли.

— Второй может объявиться, — мрачно пояснил доктору мэр. — И необязательно здесь. А вы понимаете, что будет, если он даст признательные показания где-нибудь в Нью-Джерси?

— Что? — недоуменно уставился на него Левадовски.

— Что-что! — передразнил его Висенте. — Развалится все к чертовой матери! Я-то в этом Нью-Джерси никто!

Все трое смолкли и некоторое время так и сидели, и наконец Висенте решился:

— Значит, так: сажать ее нельзя. Не приведи господь, если копы и впрямь этого потрошителя где-нибудь в другом штате возьмут. Но содержать эту стерву нужно под присмотром, и лучше, если подольше.

Левадовски недовольно крякнул.

— У меня и мест свободных нет, господин мэр! Было три, но недавно новых больных привезли… Куда я ее?

— Ты, главное, диагноз поставь, — с облегчением навалился на доктора прокурор. — А куда ее засунуть, мы найдем. Верно, Висенте?

Висенте неопределенно мотнул головой, но тогда уже взвился Левадовски.

— Ну уж нет! А если мой диагноз не подтвердят? У меня же репутация! Как вы не поймете?!

Висенте прислушался и энергично кивнул.

— Доктор прав. Другая клиника нам не подходит. Будем сажать в эту. Главное, чтобы публика видела, что она действительно невменяемая, а это сделать нетрудно. Кокаина я дам.

Левадовски шумно глотнул.

— Не надо мне вашего кокаина! Нельзя ей в такой ситуации кокаин!

— А что можно? — заинтересованно посмотрел на него мэр и, видя, что тот снова никак не может решиться выдавить из себя нужное слово, взбеленился: — Ты давай думай быстрее, док! У меня встреча на восемь вечера назначена, а я здесь с вами торчу!

Левадовски обреченно вздохнул.

— Есть у меня средство… Сделаю.

* * *

Скотт Левадовски и в самом деле был перед нелегким выбором. Прямо сейчас в изоляторе содержались трое: пожилой фермер, перерубивший топором половину семьи — всех, кто не успел убежать; девчонка, наглотавшаяся «кислоты» и в результате беспрерывно галлюцинирующая уже третий день подряд, и Салли.

С фермером все было понятно, и в отделении для буйных к его приему давно уже приготовились. Девчонку, в принципе, следовало еще подержать в изоляторе, регулярно давая мочегонные препараты, но пройдут ли у нее галлюцинации в течение хотя бы двух-трех дней, Левадовски не знал — ЛСД, который она приняла что-то около полутора тысяч миллиграммов, порой давал о себе знать и через месяц, и через год.

Оставался Салли. Скотту Левадовски было искренне жаль этого простого, хорошего парня. Как показал тщательный медицинский осмотр, у него практически так и не развились яички, что, вероятно, и послужило искажению общей гормональной картины и формированию личности слабой, зависимой от авторитетов и практически неспособной к сколько-нибудь самостоятельному существованию.

Пожалуй, будь у Левадовски выбор, он бы так и оставил Салли где-нибудь при больнице — сначала в качестве пациента, лет на шесть-семь, а затем, к примеру, уборщиком. Но у Левадовски не было выбора; ему необходимо было срочно освобождать одно место — для Нэнси Дженкинс.

«Кстати, и для нее надо препарат приготовить, — вспомнил доктор. — И лучше, если заранее… что-нибудь в пудинг…»

* * *