Читаем Пассажиры империала полностью

— Ну что ж… То самое «лицо» позондировало почву в беседе с президентом. Не знаю, кому принадлежит идея, которую я сейчас изложу, — может быть, самому президенту, а может быть, она была подсказана ему этим моим знакомым, — ведь когда беседа идёт с глазу на глаз, в ней известную роль играет случайность… Так или иначе, но Пуанкаре полагает, что надо и дальше сглаживать международные трения мирным путём, как это было сделано после Агадира; он говорит, что Европа выиграла бы от этого, сэкономив расходы на войну.

— Европа? Может быть. А мы? В Берлине отнюдь нет единодушия в оценке такого метода. Ведь в результате мирных переговоров мы потеряли Марокко, получив взамен территорию в Конго, — территорию весьма сомнительной ценности…

— Я вам передаю мнение Пуанкаре… Речь идёт о предложении официозного характера, ибо Пуанкаре, несомненно, знал, что вышеупомянутое лицо скажет нам об этом…

— Итак, имеется предложение?

— Во всяком случае намечается предложение. Президент констатирует, что в настоящее время существует и впредь будет существовать повод к постоянным конфликтам между Францией и Германией, а именно — Эльзас и Лотарингия; в частности, его встревожили инциденты в Саверне и отклики на них. Он считает, что если бы кайзер совершил акт великодушия, не лишённый даже величия, и предоставил автономию этим провинциям, исчезла бы всякая причина к вражде между Францией и Германией. И Пуанкаре дал понять, что на этой основе можно было бы поставить вопрос о концессиях или об уступке нам колониальных владений в Африке.

— Полноте, ведь это не серьёзно! Всё это говорится для того, чтобы внушить нам мысль, будто Эльзас и Лотарингия жаждут автономии, а это совершенно неверно. Я нарочно ездил по этим провинциям, говорил с людьми! Там имеется горсточка ярых франкофилов, но население в целом за ними не идёт…

— Уверяю вас, что это надо рассматривать как предложение и вполне…

— Дорогой Вернер, весьма возможно, что разговор, о котором вы рассказываете, действительно имел место, и вы передаёте его мне по долгу службы, но, к сожалению, это история не новая. Прошлым летом нам дважды делали такого рода предложения. Весной выступило «некое лицо», как вы говорите, из «Комитета франко-германского сближения», это лицо ставило автономию Эльзаса и Лотарингии условием подлинного франко-германского союза. Сам господин фон Шен передал это предложение фон Кидерлен-Вехтеру, но должен сказать, успеха оно не имело, и Жюль Камбон поспешил дезавуировать провалившееся начинание. Прошлой зимой выступил в качестве посредника английский эмиссар и сделал нашему канцлеру, — опять более или менее от имени Пуанкаре, — предложение уступить Германии Тонкин взамен Лотарингии. Обратите внимание, что даже сам президент предоставлял Эльзас Германии… Всё это несерьёзно, и нашим друзьям во Франции следовало бы составить себе более ясное представление о реальных интересах Германии… Сообразительный немец должен содействовать вовсе не этим беспочвенным планам, тем более немец, у которого, оказывается, есть друзья, принятые даже в Елисейском дворце, способные кое-что усвоить и втолковать другим…

— Вы прекрасно знаете, что если вам будет угодно…

— Знаю, друг мой, знаю. Но мы вступаем в такой период, когда политика требует… Кстати сказать, по некоторым щекотливым вопросам я не люблю пользоваться ни услугами нашего посольства, ни почтой. Кто его знает!.. Нет ли какого-нибудь надёжного способа сообщаться с вами так, чтобы не привлекать внимания. Где вы живёте?

— На улице Анатоль де ла Форж. Но я могу предложить другой способ…

Дверь гостиной отворилась и вошла, нагруженная покупками, баронесса фон Гетц в широкополой шляпе с белым паради и в норковом манто труакар, из-под которого выглядывало узкое у щиколоток платье фисташкового цвета. Пятнадцать лет жизни, обратившие барона в старика дипломата, едва наложили отпечаток на Рэн фон Гетц. На вид ей было не больше тридцати лет. Только при ярком свете становилось заметно, что шея у неё не такая молодая, как лицо, а тогда возникали сомнения и в молодости её тела, которое так красиво было обтянуто узким платьем. Она извинилась.

— Я не знала, друг мой, что у вас гости.

Барон поцеловал ей руку.

— Вы нисколько нам не помешали, Рэн. Позвольте вам представить мосье Вернера…

— Очень рада, мосье Вернер. Но вы не обращайте на меня внимания. Я сейчас бегала по магазинам, словно мне двадцать лет. Париж для меня всё тот же.

Она положила свёртки и сняла шляпу. Потом спросила:

— Есть вести от Карла?

Барон покачал головой.

— Вероятно, у него дел по горло. Сегодня во французских газетах говорится о фон дер Гольтце. Мой сын, дорогой Вернер, сейчас в Константинополе, с нашей миссией…

Рэн вышла в соседнюю комнату. Вернер понял, что аудиенция окончена. Он встал.

— Итак, нет ли надёжного способа сообщаться с вами, не привлекая внимания? — спросил барон.