Поражают его костюмы. Он носит двубортные нарочно мешковатые пиджаки, изысканные жилеты из полосатого шёлка, на котором полоски даны в тон полю. Экстравагантные галстуки, заколотые булавкой с чёрной жемчужиной, чересчур высокие крахмальные воротнички, подчёркивающие его сутуловатость, брюки из пёстрого сукна.

Паскаль не совсем такой, каким его видят золотистые глаза Жанно.

<p><strong>XXIII</strong></p>

В этом бледном, изысканно одетом молодом человеке уже ничто не напоминало прежнего мальчика, взбиравшегося в Сентвиле на вершину горы, чтобы поглядеть на «край света», — разве только что огонёк, тлевший в глубине тёмных глаз, да неожиданное страстное волнение в голосе, когда он говорил о каких-нибудь пустяках. Как отыскать дороги, которые привели к полному перевоплощению? Жизнь — хитрый путник, который нарочно волочит за собою длинный плащ, чтобы стереть следы своих шагов. Ни одной капли крови, ни одной клеточки тела маленького Паскаля не сохранилось в новом Паскале, у которого указательный палец левой руки чуть пожелтел от табака.

В двадцать восемь — двадцать девять лет уже прожита половина жизни, хотя едва этому верится, и человек воображает, что он делает лишь первые шаги в пору своего расцвета и что его поступки ещё не имеют решающего значения. Уже близился для Паскаля тот переломный момент, когда человек чувствует себя хозяином своей жизни, и хоть раз да распоряжается ею по-своему. А пока он ещё не освободился от долгих сомнений юности, продолжающихся и в зрелом возрасте, подобно тому как ночной мрак не сразу рассеивается в сознании человека в миг пробуждения ото сна.

Однако с того самого дня, как разорвалась завеса, скрывающая в детстве жизнь, с того дня, как рухнула мнимая прочность семейного благополучия, в атмосфере которого растут и процветают тепличные отпрыски состоятельных буржуа, двенадцатилетний Паскаль смутно почувствовал, что раз отец мог уйти, не сказав никому ни слова, оставив на вешалке в передней своё пальто и шляпу, которые в течение двух недель никто не решался оттуда убрать, — значит, нет ничего устойчивого в мире, каждое мгновение может налететь какой-нибудь циклон и всё унести, а следовательно, надо рассчитывать только на самого себя, на собственные свои силы, хитрость, упорство, — и с того дня юный Паскаль Меркадье столкнулся с действительностью, словно изнеженный маменькин сынок, которого вдруг отдали учиться в закрытый пансион.

С того самого дня он почувствовал, что прежде его, в сущности, вели по гребню всяких видимостей, теперь он с горечью учился реальной жизни «на краю света», на том краю, где не было ни мчавшихся на борзых конях рыцарей в доспехах, ни поверженных в прах великанов, ни заколдованных лесов. Он очутился в мире железной жестокости и унижений, где ему оставалось лишь одно: стиснуть зубы и терпеть. По какой-то насмешке судьбы на другой день после бегства Пьера Меркадье пришло извещение о его переводе в Париж, и Полетта неумолчно сетовала, плакала и обвиняла беглеца, жаловалась, говорила, что им ужасно не повезло; если бы отец знал об этом назначении, он, конечно, не ушёл бы, а впрочем, хорошо, что он ушёл, по крайней мере избавились от него, но, разумеется, она имеет тут в виду вовсе не себя, а бедных своих детей, потому что он был не отец им, а настоящий изверг. Про деньги же и говорить нечего: украл деньги, украл, как жулик, как самый настоящий вор, и теперь жене и детям нечего будет есть. Остаётся только задёрнуть занавески и ждать смерти. А пока что она продавала свои кружева и покупала себе изящные простенькие платьица, более подходившие для её нового положения.