Читаем Пассажиры империала полностью

Меркадье согласился. Они спустились по лестнице. Куда же пойти? Конечно, не в те кафе, что около биржи, — стоит только подумать о них, голова разламывается. До бульваров недалеко. Пробрались сквозь толчею, царившую на улице Вивьен, какую-то необычайную в этот сумеречный час, и устроились на веранде в кафе Пуссе. Сколько же на бульваре народу! Прогуливаются бездельники, торопливо проходят куда-то спешащие люди. С минуту молча смотрели на этот людской поток, не дотрагиваясь до мутной влаги аперитивов. Оттого что они сидели за мраморным столиком кафе и перед ними стояли рюмки, оба как-то растерялись, не знали, как держаться вне привычных деловых отношений.

На улице разносчики выкрикивали названия вечерних газет. Женщины ждали, чтоб им подали знак. Они были в коротеньких накидочках с высоким воротником и в длинных юбках, с шуршаньем шёлка подметавших тротуар. За соседними столиками сидели бледные мужчины и смешливые девицы. И над всем этим нависло что-то тяжёлое, гнетущее. Безликие лакеи, в чёрных фраках с манишками, казалось, наблюдали за порядком. Было почти жарко.

— Ах, мосье Меркадье, — со вздохом сказал де Кастро, — иной раз просто голова пухнет, хочется всё бросить, заниматься чем угодно, только не биржей. Говорю себе: завтра же всё брошу. Обязательно! А за ночь отойдёшь, одумаешься. Наутро ровно в девять, минута в минуту, я уже в конторе. Машинально осматриваю, всё ли в порядке, чисто ли убрано… и всё начинается снова…

— Всякое ремесло отвратительно, иначе оно не было бы ремеслом… — возразил Пьер. — Посмотрел бы я на вас, как бы вы себя чувствовали на моём месте, в классе, с двумя десятками озорных, бестолковых, косноязычных мальчишек… Что бы вы тогда запели!..

— Ну, вы всё-таки пользуетесь некоторой свободой… А я как в тюрьме! Захватила и держит неумолимая машина… Все эти биржевые курсы, последние курсы, самые последние курсы… Но они, к сожалению, никогда не бывают действительно последними!

Любопытно: сидя в кафе с биржевым маклером, Пьер чувствовал, что он делает нечто запретное. На всю жизнь у людей сохраняется с детских лет склонность надувать строгих надзирателей. Но ведь он приехал в Париж не для вылазок в кафе с де Кастро, — ему нужен был профессиональный совет этого низенького и смуглого щёголя. И Пьер заговорил о делах.

— Ну да, — ответил де Кастро. — Вы опять понесли убыток. Не слушаетесь моих советов. Что вам вздумалось играть на понижении французских ценных бумаг? Право, я совсем не хочу читать вам мораль, но факты сами за себя говорят…

— Я и на повышении немало потерял…

— Конечно, конечно… Разрешите мне высказать своё мнение, мосье Меркадье?

— Пожалуйста.

— Послушайте. Мне бы не следовало этого говорить, ведь глупо идти вразрез со своими интересами… Но я всё-таки скажу: бросьте играть на бирже! Искренне советую: бросьте играть на бирже. Вы постоянно проигрываете. Я ведь вижу, — вы тратите свой капитал, ставите под угрозу своё будущее. Бросьте вы играть на бирже! Честно говорю, вы катитесь по наклонной плоскости. У вас ещё остаётся некоторый достаток, а кроме того, вы получаете жалованье. Подумайте о жене, о детях… Бросьте играть на бирже!

Меркадье расхохотался. Смеялся он долго, деланным, раскатистым смехом. Потом ответил с презрительной горечью:

— Дорогой мосье де Кастро, можете сколько угодно читать мне мораль… Франция, жена, дети, жалованье… Всё это совершенно верно, и заметьте, что я очень хорошо помню, какие превосходные советы вы мне порой давали… Да, да, ведь мне случалось и выигрывать на бирже… Но, знаете ли, моральные ценности, к которым вы взываете ради моего спасения, совершенно обесценены в моих глазах… Вот, например, я учитель, а в сущности, мне навязали эту профессию в качестве ширмы, прикрывающей моё кругленькое состояние… Да неужели вы думаете, что я стал бы тянуть лямку, будь учительство для меня единственным средством к существованию? А семья? Давайте-ка обсудим это дело. В двадцать пять — в тридцать лет мужчина, может быть, совершенно искренне верит, что, женившись, он создаст себе семейный очаг, но к чему эта иллюзия обязывает его пятнадцать лет спустя, когда он уже в зрелом возрасте подвергнет пересмотру убогие нравственные правила, внушённые ему в детстве? Иметь принципы — это ещё не всё: попробуйте-ка переносить следствия, вытекающие из них… Кстати сказать, ходячие идеи необычайно заразительны, — пример сему — ваше напоминание мне о Франции… Нет, дорогой мой, я уже не ребёнок…

— А почему же мне нельзя напоминать вам о Франции?

— Да потому что сами вы не француз… Вы — американец, бразилец или что-то в этом роде. И, позвольте мне сказать, когда вы ратуете за Францию против французов, это невольно вызывает улыбку. Надеюсь, вы не обиделись?

— Нисколько. Я и сам нахожу это странным. Но разве я виноват, если французы вынуждают меня к этому. Вы, к сожалению, не единственный. Только и слышишь, как французы бранят и поносят свою родину, сомневаются в её силах, а иногда играют против неё. Нас, иностранцев, это удивляет и, скажу откровенно, огорчает…

— В самом деле? Да вам-то что?