Читаем Партизанки полностью

В первый момент разобрать что-либо в полумраке помещения невозможно. Повсюду — и в воздухе, и над земляным полом — вьется и оседает плотным слоем густая беловато-серая пыль. Но вот постепенно глаза привыкают к темноте, и мы уже можем разглядеть двух невысоких подростков лет 16–17, которые с завидной энергией и, кажется, неутомимо вращают тяжелые, почти аршинные жернова. Оба удивительно похожи на Прасковью Мартыновну — такие же светловолосые, голубоглазые. Я фазу же догадываюсь: сыновья!

— Привела вам смену, ребята.

Братья устало распрямляют плечи, и только теперь я замечаю, что их нательные льняные сорочки насквозь мокры от пота. А ведь на дворе декабрьский мороз!

— Ну, хлопчики, приступайте, — деловито кивает на жернова тетя Прося и, пересыпав в мешок намолотую Павликом и Никиткой муку, уходит с ними в дом.

Мы остаемся одни и, скинув ватные фуфайки, начинаем работать. Массивные жернова, отдавая дрожью в руках, с грохотом вращаются все быстрей и быстрей. Серая мучная пыль припорашивает наши лица, плечи, руки, одежду. Не успев еще почувствовать усталость, мы посмеиваемся, подзадориваем друг друга:

— А ну, еще! Быстрей! Еще, еще!..

Так продолжается минут десять — пятнадцать, и вот тут-то постепенно, оборот за оборотом, незаметно приходит усталость. Жернова, и без того тяжелые, словно прирастают теперь один к другому, вращать их становится все труднее и труднее. По лицам нашим, оставляя неровные грязноватые потеки, струится пот. Перерыв? Да, уж надо передохнуть.

Садимся на какие-то мешки и переводим дух. Едва придя в себя и отдышавшись, вновь беремся за огромные жернова. На этот раз сил хватает чуть дольше — на полчаса. И снова — перерыв.

Громко скрипнув, открывается дверь. На пороге — тетя Прося:

— Ну что, хлопцы, притомились с непривычки?

— Опыта маловато, Прасковья Мартыновна. Правда, не привыкли еще.

— Надо привыкать. Мука да хлебушек с неба не сыплются. Постарайтесь-ка лучше силы свои распределить. Менять вас пока некому.

Нельзя сказать, что мы обрадовались, услышав последние слова нашей хозяйки. Однако совет ее нам пригодился. Помня о нем, мы постарались сделать все, чтобы на этот раз наши жернова работали как можно дольше.

Прошло не меньше двух часов, прежде чем в сарае опять появилась тетя Прося. В каждой руке у нее было по кружке свежего парного молока и по большущему ломтю ржаного хлеба.

— Теперь можно и передохнуть, хлопцы. Вот вам хлеб, вот вам молоко, ешьте на здоровье!

Пожалуй, никогда в жизни кусок обычного ржаного хлеба не казался мне таким вкусным и аппетитным, как в тот вечер. А молоко было просто сказочным!

Пока мы старательно уписывали за обе щеки ужин, Прасковья Мартыновна не отходила от нас ни на шаг. Казалось, что какие-то свои, глубокие мысли тревожат ее, не дают ей покоя.

— Хлопцы, — после долгого раздумья начала она. — А вы знаете, что во многих деревнях окрестных люди вот-вот голодать начнут.

— Как это? — насторожились мы.

— А вот так. Пока вы сидите в лесах да ушами хлопаете, немцы начали вывозить из сел колхозное зерно, скотину угонять. Добро общественное врагу достается, мародерам фашистским. Разве можно так?

— Тетя Прося, — устало пожимая плечами, возразил Троценко, — а ведь в десятках сел бойцы нашего отряда уже раздали и зерно и скотину населению. А сколько раз отбивали с боем у гитлеровцев?

— Раздать-то раздали, да только где? Все больше тут, под боком. А в других деревнях кто это сделает? — Прасковья Мартыновна на минуту замолчала, а затем все так же сурово продолжала: — Поймите, хлопцы, вас с нетерпением ждут в весках под Бобруйском, под Мозырем. У самих селян руки связаны: немец лютует, при малейшем подозрении у него разговор недолгий — расстрел на месте. Вам же легче… Пришли и раздали… Да и пошуметь не грех: вся вина потом на вас, и население от врага не пострадает. Ну попадись только ваш командир или мой Федор на глаза — я уж им всыплю!

Мы горячо пообещали тете Просе добраться в самое ближайшее время до тех дальних сел. И, взявшись опять за работу, я долго не мог забыть того волнения и тревоги, с которым Прасковья Мартыновна, мать партизана, рассказывала нам о заботах и горестях народных. Не о своих, которых было у нее более чем достаточно, а об общих, о наших!

Наступила глубокая ночь. Тусклый свет фонаря, висящего на поперечной балке над нашими головами, подрагивал и мерцал, выхватывая из темноты крутящиеся жернова. Силы наши были на исходе, ноги предательски подрагивали, гимнастерки на спинах пропитались потом — хоть выжимай.

Прошло несколько часов, а тетя Прося все не приходила. В окнах ее хаты неярко поблескивал огонек лучины. Казалось, о нас забыли.

Наконец около трех часов ночи на тропинке, ведущей к нашему сараю, послышались голоса. Хозяйка была не одна.

— Смену вам привела, — деловито кивнув на сыновей, сказала она.

Мы передали жернова ребятам и, с трудом распрямляясь, начали одеваться. Теперь-то нам была известна настоящая цена партизанского хлеба. Ох как нелегко, каким трудом и потом он доставался!