Читаем Парадокс Апостола полностью

Опасная тень проникла в дом, оглядевшись, опустилась на обитый тканью стул и задымила тонкой сигаретой. Тишина нарушалось лишь шипением папиросной бумаги. Тлеющий огонек все ближе подбирался к художественным пальцам, и вместе с ним догорала надежда Павла, что все еще устроится.

Не устроилось.

А с точностью до наоборот — ворвалось, приподняло, сжало, бросило, сотрясло и выстрелило в самое сердце. И лежало теперь рядом, обвив шею тонкой рукой, и прижималось беззастенчиво, и гладило по седеющим русым волосам, и шептало что-то на родном языке… и о спасении души не заботилось.

* * *

Это была личная катастрофа.

Причем удивительным образом она совпала с катастрофой национальной.

К концу лета 2010 года даже самым отчаянным оптимистам стало очевидно, что страна еще долго не оправится от произошедшего коллапса. Жизнерадостная, беспечная и избалованная Греция переживала банкротство. Тщательно скрываемый государственный долг размером в несколько сотен миллиардов евро и масштабный недостаток бюджета буквально обрушились на мирное население: разорившиеся в одночасье компании-гиганты, закрывшиеся малые и средние предприятия, лопнувшие банки и три миллиона людей, остававшихся без работы, — таковы были первые всходы давно посеянных семян.

Оливия бежала по узкой, припыленной улице вечерней Кифисии, ловко огибая фонарные столбы и карликовые апельсиновые деревья.

Неужели это происходит с ней на самом деле?

«Наследственность, Илиади, гены, понимаешь? Диетами себя морить можно сколько угодно, но рост ими не убавишь, — консультирующий врач Академии смотрел на нее с сочувствием. — Ты находишься на самой верхней отметке возрастной нормы, еще год, и тебя не допустят к занятиям дуэтом, ни один партнер тебя не поднимет. Я поговорю с твоей матерью, пусть подумает, ведь кроме классического балета существует, в конце концов, народный или современный танец…»

Это все папина кровь, его, черт побери, баскетбольные габариты…

До наступления пубертата казалось, что Оливия сложением пошла в Анну — тонкокостная, быстроногая и роста для балерины вполне еще допустимого. И вот — пожалуйста, за лето предательски выросла грудь, и бедра округлились, и в высоту прибавила три роковых сантиметра!

Отец сидел в гостиной, разбирая корреспонденцию и долговые обязательства. По-стариковски щуря глаза и беззвучно шевеля губами, он подсчитывал очередные потери. В рассеянном свете настольной лампы лицо его казалось сильно постаревшим, теперь ему можно было дать и за шестьдесят, хотя до юбилея оставалось еще два года. С момента вынужденного ухода из клиники он сильно сдал и едва находил в себе силы принимать пациентов хотя бы дважды в неделю.

Скандал с финансовыми махинациями вспыхнул сразу после Рождества. Очередная проверка вскрыла нарушения в бухгалтерской отчетности клиники и выявила несколько сотен фальшивых счетов за исследования и диагностику. Этой алхимией занимались рядовые сотрудники отделений, но вместе с ними карьерой поплатился и ее отец…

И теперь, когда страну лихорадило и трясло, их семья медленно проедала накопленное, пытаясь срочно продать домик на Корфу и старую квартиру бабушки в Афинах. Цены на недвижимость стремительно падали, зато росли налоги, поэтому позволить себе такую роскошь они уже не могли.

Отец переживал случившееся тяжело. Его отношения с мамой, всегда ровные, без всплесков эмоций и конфликтов, вдруг затрещали по швам, как обивка старого матраса. Мама стала задерживаться в Академии, иногда пропадать вечерами, а дома казалась какой-то отстраненной, будто все происходящее ее не волновало. В диалог они не вступали, впрочем, как всегда. Разговаривали только по необходимости, короткими очередями стандартных фраз, и в глаза друг другу не смотрели…

В этой обстановке Оливия чувствовала себя вдвойне виноватой.

До недавнего времени ее балетные успехи были единственным, что окрашивало совместную жизнь родителей в радужные цвета.

А сейчас…

Мама, конечно, уже все знает или догадывается. Оливия и раньше ловила на себе ее обеспокоенный взгляд, когда стояла в одну линию с другими девочками из класса, возвышаясь над ними на полголовы.

Θεέ μου[22], что же теперь будет…

* * *

Что же теперь будет?

А не все ли равно. Кто вообще мог подумать, что все сложится так неудобно, стыдно и интригующе…

Последние месяцы она работала на полставки: Академия, существовавшая на деньги частных инвесторов, активно сокращала штат, но Анне это было только на руку. Трижды в неделю, закончив к обеду, она брала такси и ехала в Глифаду, в ту прохладную квартиру с приспущенными римскими шторами, где ее ждали. У порога ее неизменно накрывало облако вины, но как только входная дверь распахивалась, все сомнения улетучивались.

Иногда они подолгу разговаривали, сидя за круглым кухонным столом за рюмкой чего-нибудь крепкого, перебирая все эти доверительные «а помнишь», «а я как-то раз», «ну ты понимаешь, о чем я говорю». А в иные дни, едва обменявшись коротким приветствием, они оказывались в спальне, где социальная и историческая общность уже не имела значения.