Читаем Папийон полностью

Лишь на седьмой день-два последних из них погода была совершенно великолепной — мы наконец увидели землю. Наш самодельный парус, сплошь состоящий из дырок, все же сделал свое дело, хотя мне и не удалось направить лодку по нужному курсу. Все эти дни мы оставались практически голыми и здорово обгорели, это резко уменьшило нашу сопротивляемость. Особенно сильно пострадала кожа на носах, они у нас просто пылали. В том же состоянии были губы, ноги, бедра — сырое мясо, лишенное какой-либо защиты. Жажда просто измучила. Депланк и Шапар дошли до того, что попробовали пить соленую воду, после чего им стало еще хуже. Но несмотря на изнурительную жажду и голод, ни один из нас, повторяю, никто, не жаловался. И не навязывал другим своих советов и мнений. Если кому-то хотелось пить морскую воду или плескать ее на себя, говоря, что это охлаждает, никто ему не мешал. Пусть человек сам убедится, к чему это приводит, когда соль начнет разъедать раны, а вода, испаряясь, лишь усилит ощущение ожога.

Только у меня остался один открытый и видящий глаз, у остальных глаза заплыли и гноились. Яростное солнце палило столь безжалостно, что переносить это больше не было никаких сил. Депланк полуобезумел и твердил, что вот-вот бросится в море.

Последний час мне казалось, что я различаю на горизонте полоску земли. И я направил туда лодку, не сказав, впрочем, никому ни слова из боязни, что ошибаюсь. Появились птицы и начали кружить над лодкой — выходит, я не ошибся. Их крики вывели из забвения моих товарищей, лежащих на дне лодки.

Гитту прополоскал рот морской водой и пробормотал:

— Ты видишь землю, Папийон?

— Да.

— Как долго еще плыть?

— Часов пять — семь. Знаете, братцы, я уже больше не могу. Я обгорел не меньше вас, к тому же стер задницу до крови, ерзая по этой мокрой и скользкой скамейке. Ветра нет, и продвигаемся мы очень медленно. У меня прямо руки занемели держать все время это весло. Послушайте, что я хочу предложить, и скажите, согласны или нет. Давайте спустим парус и расстелим в лодке все это тряпье, чтоб защититься от чертового солнца, пока оно не зайдет. Течением лодку будет потихоньку подталкивать в земле. Или, может, кто-то из вас хочет занять мое место?

— Нет, нет, Папи. Давай сделаем именно так, как ты предлагаешь, и поспим. А кто-нибудь один останется дежурить.

Солнце стояло почти в зените, когда я предложил друзьям свой план. С чувством животного блаженства я растянулся на дне лодки в долгожданной тени. Друзья уступили мне лучшее место, где воздуху было побольше. Один остался дежурить, но и он сидел в тени. Все мы умирали от усталости и, защищенные, наконец, от безжалостных лучей, погрузились в глубокий сон.

Нас разбудил пронзительный вой сирены. Я откинул тряпье: снаружи стояла тьма. Интересно, сколько теперь времени? Сев на свое место за руль, я ощутил, как обнаженное мое тело овевает прохлада. Вскоре я даже озяб. Зато какое облегчение — прекратилась эта пытка поджаривания живьем! Мы снова установили парус. Сполоснув лицо водой, я поднял голову и совершенно отчетливо различил землю — слева, я справа. Где мы? И куда лучше держать курс? Снова послышался вой сирены, и я понял, откуда доносится звук. Справа… Что черт возьми они пытаются сообщить мне?

— Где мы, Папийон, как ты думаешь? — спросил Шапар.

— Честно сказать, не знаю. Если эта земля не остров, а вода вокруг — пролив, то тогда, должно быть, мы у берегов Британской Гвианы, в той ее части, что идет до Ориноко, великой Венесуэльской реки, по которой проходит граница. Но если между землей справа и слева большое расстояние, то тогда этот мыс — остров, и это Тринидад. А слева Венесуэла, а это означает, что мы находимся в заливе Пария.

Карта, которую я в свое время так тщательно изучал, позволила мне сделать этот вывод. Но если слева Венесуэла, а справа Тринидад, то какой же нам следует сделать выбор? Судьба наша зависела от этого решения. Ровный свежий бриз вскоре может прибить нас к любому из этих берегов. На Тринидаде ростбифы — то же правительство, что и в Британской Гвиане.

— Нет, обращаться с нами будут наверняка хорошо, — заметил Гитту.

— Но чем мы объясним, что покинули страну в военное время?

— А что ты знаешь о Венесуэле?

— Что там сейчас, трудно сказать, — заметил Депланк. — Однако во времена президента Гомеса беглых каторжников заставляли работать на строительстве дорог в жутких условиях, а потом выдавали французам.

— Да, но теперь другое время. Теперь война.

— А в Джорджтауне я слыхал, что они в войне не участвуют. Держат нейтралитет.

— Ты это точно знаешь?

— Конечно.

— Ну что ж, тогда нам там бояться нечего.

И слева, и справа виднелись огоньки. Снова сирена, на этот раз она дала три коротких гудка. С берега по правую руку нам просигналили прожектором. Взошла луна. С правой стороны от нас из воды поднимались две огромных черных скалы с заостренными вершинами — должно быть, именно о них предупреждали с берега.

— Эй, смотри-ка! Буй! Да не один, целая куча. Давай привяжем к нему лодку и обождем до рассвета. Шапар, спусти парус.