Посеревший от усталости Паран вышел на порог шатра. Небо светлело и слабо светилось. Над долиной неподвижно повисли туман и дым. Единственное движение, которое он смог уловить — стая собак пронеслась по гребню холма.

И все же они пробудились. Все здесь. Настоящая битва завершена, и теперь передо мной — я почти могу их видеть — стоят темные божки Баргастов, смотря на рассвет… впервые за много тысяч лет встречая смертную зарю…

Кто-то подошел. Паран посмотрел на него: — Ну?

— Старшие Духи Баргастов оставили Колотуна, — ответил Быстрый Бен. — Целитель спит. Вы можете их чувствовать, капитан? Духов? Все барьеры расшатаны, Древние соединились со своим потомством. Забытый садок больше не забыт.

— Все очень хорошо, — пробормотал Паран, — но нам еще город освобождать. Что будет, если Тавр поднимет стяг войны, а его соперники откажутся?

— Они не смогут. Не сумеют. Каждый кудесник уже почуял перемены, росток нового. Они чувствуют эту силу и знают, чья она. Более того, духи смогут рассказать что их владыки — настоящие боги Баргастов — томятся в плену в Капустане. Духи — Основатели пробудились. Пришло время освободить их.

Капитан искоса следил за колдуном. — Вы знали, что Моранты — родня Баргастам?

— Более или менее. Тавру это может не нравиться — и племена могут вопить — но сами духи приняли Закрута и его народ…

Паран вздохнул. — Мне нужно поспать. Но я не могу. Пойду лучше соберу Сжигателей.

— Новое племя Ходунка, — ухмыльнулся Быстрый Бен.

— Тогда почему я слышу его храп?

— Он не привык к ответственности, капитан. Вам придется его научить.

Учить его? Чему? Как жить под гнетом власти? Этому я сам себя не могу научить. Мне достаточно поглядеть в лицо Вискиджеку и понять, что никто, имеющий сердце, не может этого вынести. Мы знаем только одно: науку, как скрывать свои мысли, маскировать чувства, спрятать человечность глубоко в душе. А этому не научить, это можно только показать.

— Иди буди ублюдков, — зарычал Паран.

— Слушаюсь, сэр!

Глава 12

Возвышение Домина,

На закате нависшая над озерными водами горная крепость Перспектива окрасилась в цвет разжиженной крови. Вокруг реяли кондоры, весом в два Великих Ворона каждый, сгибали брыжастые шеи, рассматривали людское половодье у подножия башен, упавшую на землю звездную карту лагерных огней.

Одноглазый тенескоури, бывший некогда разведчиком в Войске Однорукого, очень внимательно следил за их неровным полетом, словно в выписанных кондорами на темнеющем небе фигурах можно было прочесть добрые предзнаменования. Он был истинно обращен, соглашались знавшие его. Он онемел от обширности Домина с того самого дня в Бастионе, уже три недели назад. В единственном его глазу с самого начала пылал дикий голод, старинный огонь, громко шептавший о волках, обшаривающих ночную тьму. Говорили, что сам Анастер, Первый среди Детей Мертвого Семени, отметил этого человека, приблизил его к себе во время долгого перехода; так что в конце концов одноглазый получил лошадь и ехал рядом с лейтенантами Анастера, в авангарде людского прилива.

Конечно же, лица лейтенантов Анастера менялись с ужасающей частотой.

Бесформенная, проголодавшаяся армия нынче сидела у ноги Паннионского Провидца. На заре он должен появиться на балконе главной башни Перспективы и вознести руки к небу в святом благословении. Звериный вой, который поднимется в ответ, способен напугать обычного человека, но Провидец, этот древний старец, не был обычным человеком. Он был воплощением Панниона, богом, единственным богом.

Когда Анастер поведет армию к северу, к реке, и через реку, на Капустан, он понесет с собой силу, каковой является Провидец. Собравшиеся там враги будут сметены, расточены, стерты с лица земли. В умах ста тысячи человек не было сомнений. Только уверенность, остро наточенное стальное лезвие, сжатое рукой отчаянного голода.

Одноглазый следил за кондорами, пока не стемнело. Возможно, шептал кто-то, он в общении с самим Провидцем, и взор его обращен не на парящих птиц, но на башню Перспективы.

Это было самое близкое к истине, что могло придти в головы крестьян. Действительно, Тук Младший изучал крепость, древний монастырь, изуродованный бесконечными военными перестройками: зубцы и сводчатые коридоры, широкие ворота и глубокие рвы. Усилия продолжались, каменщики и инженеры, очевидно, были готовы трудиться всю ночь в танцующем свете факелов и жаровен.