Читаем Паханы полностью

— Обстряпана эта сделка была тихо, — рассказывал Петрович, попыхивая своей любимой «Примой». — Шум начался после внепланового набега кума: ему настучали, что в третьем бараке урки гуляют. Тогда все ШИЗО (штрафной изолятор) и ПКТ (помещение камерного типа или одиночка) под завязку заполнили. Кто под кайфом — туда…

Кто организовал грев, установить не удалось. Конечно, определенная информация была, но доказать ничего не доказали, вещдоков не нашли: спирт и чай выпили, а золото исчезло, как и не было его вовсе.

Всех активных, хотя официально не установленных, организаторов ЧП перевели в другие колонии. Вольнонаемный же отправился в колонию на реке Талой копать лечебную грязь, но не в качестве свободного рабочего, а на перевоспитание трудом. Алексееву тоже выписали путевку дальше на Север. Всего же таких переселенцев набралось около двух десятков. Под усиленной охраной их загрузили в американский военный грузовик повышенной проходимости. Эта техника появилась на Колыме после ленд-лизовских поставок.

Петровича, в то время еще зеленого вертухая (охранник на зоне, в тюрьме), назначили в конвой этапа. Он вместе с напарником последним взгромоздился в кузов машины. Устроился у правого борта. Напарник уже сидел у левого, широко расставив ноги в кирзачах. На коленях, стволом внутрь лежал автомат ППШ. Копируя его позу, Петрович уселся так же. Таким образом они перекрыли выход из кузова, который с остальных трех сторон был наглухо закрыт плотным, темным брезентом на каркасе.

Оценивая обстановку, Петрович осмотрелся. На скамьях вдоль бортов сидели хмурые зеки, скованные наручниками попарно. Рядом плечо в плечо — тот самый щуплый паренек, рецидивист. Петрович удивился. Он уже кое-что знал о порядках и нравах братвы: место ближе к выходу котировалось как престижное. Ведь чем дальше в глубину кузова, тем меньше обзор. А томящемуся в неволе всегда хочется побольше солнца, света и простора. Петрович поправил свой ППШ, мол, знай наших: чуть что — пуля.

— Колымский тракт… — сделав паузу, мой рассказчик откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, словно заново пытался пережить события тех дней. — Это тебе не Подмосковье, где только закончится один населенный пункт, как начинается другой. Это не лента шоссе…

Конвойная дорога августа 53-го. С самого начала она начинает петлять по сопкам. Иногда вместо второго кювета — обрыв. Когда впереди ровный участок, «студебекер» идет на предельной скорости. Водитель ведет машину, прижимаясь плотнее к скалистой стене. О таких участках и подобном стиле вождения говорят: «идем по прижиму». И правда, «прижим» такой, что порой дух захватывает. О том, что дорожные аварии здесь реальность, говорят скромные обелиски, часто встречающиеся у обочин. Но чаще «студебекер» ползет черепахой, подпрыгивая на рытвинах так, что пассажиры упираются головами в брезент и потолочные переборки каркаса. Какой к черту тракт!

К концу дня прошли Яблоневый перевал, что примерно в двухстах километрах от Магадана. Яблоневый перевал — это водораздел. Все реки и речушки, которые попадались до него, несут свои воды в Тихий океан, после него — в Северный Ледовитый. И его далекое холодное дыхание сразу донеслось несколькими зарядами снежной крупы, обильно выпавшей из низких темных туч.

Первая остановка, где предстояло сдать несколько зеков, — колония на Талой. До нее почти триста верст. Чтобы как-то убить время, Петрович разговаривал со своим соседом. По инструкции, конвойному делать это не положено, но некоторые инструкции словно специально пишутся для того, чтобы их нарушали. А у Петровича, видимо, просыпались качества, необходимые для его будущей кумовской работы, например умение разговорить собеседника, вызвать на откровенность.

Впрочем, сидевший рядом Алексеев не запирался. В молодом конвойном он видел своего сверстника и говорил охотно. Так, он рассказал, что родом из Ленинграда, отец выходец из семьи потомственных инженеров и работал главным механиком оборонного завода, мать — из дворянской фамилии, свободно разговаривала на французском, английском и немецком языках. Семья была обеспечена. Мать не работала и занималась сыном. Уже в начальных классах у маленького Юры были домашние учителя. К третьему классу он сносно изъяснялся на английском и немецком, рисовал акварелью и чертил тушью.

Однако безоблачное детство продолжалось недолго. Грянул 37-й год. По подозрению в саботаже и вредительстве отца арестовали, и он исчез навсегда. Мать промаялась некоторое время, пока оставались кое-какие сбережения, а потом вышла замуж за сына священнослужителя. Только отыграли скромную свадьбу — война.

Эвакуироваться из города семье Алексеевых не удалось, и вскоре началось страшное блокадное бремя. Это было тяжелое испытание. Мать простудилась и вскоре умерла. Юру определили в детский дом. Здесь, благодаря эрудиции и природной находчивости, он скоро стал неформальным лидером.