Читаем Озимандия (СИ) полностью

Забили колокола, мамки запричитали, люди стали креститься… Гроб с покойницей поплыл по головам…Белое восковое лицо, черный гроб. Смерть…Каждый без исключения почувствовал её присутствие. Холод… Снежинки падают на строгое, величественное лицо покойницы и…не тают. Порыв ветра и бордовые розы, до этого укрывавшие мертвое тело, уже с него сорваны и летят под ноги… Бордовые лепестки, колючие стебли… Некоторые из разлетающихся цветов попадают кому то в руки, кому то прямо в голову. Колючки царапают щеки и впиваются в губы…Ужас, кровь, стоны… Плохой знак — мертвый цветок в руках. Не тот ли, кто его сейчас держит, будет следующим? Белый снег и красные, растоптанные розы… Красиво? Люди не смотрят под ноги. Они их не видят, только чувствуют, когда наступают… Хрусть, хрусть… Кровь на снегу Черный гроб и непокрытые головы…. Красное и белое, красное и…черное! Похороны…

Люди не видят, зато она все видит, как они их топчут своими ногами. Живые никогда не ведают того, что творят

— Поднимите, — просит она. — Не ходите по моим цветам, не ходите… Что же вы делаете, сволочи! Им же больно, они же живые… Не топчите вы мои цветы, — плачет она. — Если вы меня все еще любите, не делайте им больно… Бесполезно, её никто не слышит. Она умерла…

«Сволочи», — она пытается вытереть слезы рукой, не получается. Пробует второй, то же самое… Руки не слушаются. Она пытается кричать, все напрасно… Губы шевелятся, а голоса нет… Снег падает на лицо, но она его не чувствует, снег падает на глаза, но не мешает смотреть. Она, вся такая красивая в белом свадебном платье и ей совсем не холодно. «Всем холодно, — удивляется она, — а мне нет. Они одеты, а я раздета. В легком платьице на морозе и…не холодно. Почему все такие мрачные, господа? Почему вы меня не слышите? Я к кому обращаюсь? А где мой жених? Почему вы на меня так смотрите, господа? Почему я лежу, а вы стоите надо мной? Вылупились как идиоты, я, что вам икона? А цветы зачем? Я вас просила их поднять, но не складывать на меня, что вы делаете, уроды? Помогите подняться, что смотрите? Не надо поправлять на мне это белое покрывало и цветы эти чертовы выкиньте. А одежда… Где вы откопали все это старье, в каком музее? Придурки, зачем вы так вырядились? Это же семнадцатый век… По оригинальнее ничего не смогли придумать? От вас же за три версты нафталином разит»

— Пусть земля тебе будет пухом, аминь, — священник закончил молитву. — Можете прощаться с покойной.

«Что вы делаете? — не понимает она. — Не надо меня в лоб целовать, черт возьми. Услышит меня здесь кто ни будь или нет. Ну, хоть бы одно знакомое лицо… А это еще, что такое, зачем вы меня закрываете этой дурацкой крышкой?» Стук молотков, гвозди намертво входят в дерево, один царапает локоть. «Больно, — кричит она, — поосторожнее нельзя. И, вообще, хватит уже «кина» вашего, наснимались… Так натурально, что дальше некуда. Да откройте же вы, черт — и она в истерике колотит кулаками по доскам. — Мы так не договаривались». Гроб опускается на подмерзшее дно могилы, туда же летят и веревки. Комья земли стучат по крышке. «Что это? — глаза её расширяются от ужаса в страшной, немыслимой догадке. — Эй, придурки, вы, что совсем с ума спятили, зачем вы меня закапываете, я ведь живая?». Но земля все сыпется и сыпется, звук внутри гроба становится все тише и тише, пока и не затихает совсем. Тихо, тихо… как только и может быть в могиле. Несчастная бьется и кричит, но её никто не слышит, воздуха все меньше и меньше, дышать все труднее и труднее… «Миленькие мои, — шепчет она, кричать — воздуха не хватает, соленые слезы скатываются по щекам и попадают в рот, — пожалуйста, выпустите меня отсюда. Не надо меня закапывать, я ведь вам ничего плохого не сделала. Родные мои, не убивайте меня… Пожалуйста…. Я вас всех очень, очень люблю. Господи… Ну, пожалуйста… Я совсем не хочу умирать…»

Никто не слышит. Наверху уже вырос холмик и появился крестик. Снег, ветер, холод…Крест и развивающиеся на ветру черные траурные ленты.

— Сволочи, будьте вы все прокляты. Все, все, все…

Пересохший рот, соленые слезы, холод… Она сжала кулак и еще раз попыталась въехать в крышку. Но на её удивление рука прошила крышку и не встретила никакого сопротивления. Тогда она подняла вторую руку, тоже самое. Пространство над головой было свободно. «Вот я и умерла, — решила она. — Меня просто взяли и закапали живой. Уроды… И вот я теперь здесь внизу лежу мертвая, а они там наверху живые. А может все наоборот? — девчонка перестала плакать и попыталась сесть. — А почему нет, если рукам можно, то может и голова пролезет? Это они там, наверху все трупы из прошлого, а я здесь, в этом гробу, живая из настоящего?»

Костер давно погас, и даже угли почти тлеть перестали. Лика села и поежилась, глаза медленно стали привыкать к темноте. «Где я? — действительность, похоже, стала медленно, но возвращаться в её голову. — Костер, угли, — она провела руками по коленям, — джинсы. А где платье?»

Лика поднялась на ноги и сделала пару шагов. Сделала и сразу же чуть не полетела, наткнувшись на сваленную рядом с кострищем кучу дров.