Читаем Ожидание исповеди полностью

Оттепель завершалась, но ветры перемен остановить было уже невозможно. Во многих московских домах все ночи напролет читали самиздатовскую литературу. Марк Поповский работал тогда над книгой "По следам отступающих", и такая биография Хатеневера, которая перед ним открылась, была для него большой удачей. Значительное место в книге занимала история создания противо-туляремийной живой вакцины, а вышедший из комиссаров Хатеневер как бы и должен был пойти по ошибочному пути. После того как я прочитал рукопись главы, в которой Поповский рассказывал о профессоре Хатеневере, мы поссорились.

На Леонида Моисеевича Хатеневера мы с Марком Поповским смотрели с двух совершенно противоположных сторон.

В 1938 году Хатеневера исключали из партии за потерю бдительности. Два месяца он просидел с узелком в ногах в ожидании ареста. Ему повезло: именно в эти месяцы Берия сменил Ежова. На короткое время заметно ослабли репрессии. Когда я читал в записных книжках Хатеневера о том, что он чувствовал в те страшные для себя дни, жизнь его была мне особенно близка и понятна. Он представлялся мне высоким, стройным, красивым человеком с неизменной скрипкой в руках. В те дни он особенно много играл на скрипке. Скрипка - подарок тестя на свадьбу. Она и теперь у нас в доме. Его самой любимой мелодией был "Чардаш" Монти. Я это угадал по потемневшим углам нотной тетради.

"Чардаш" Монти я впервые услышал в лагере, в исполнении моего лагерного друга, скрипача Владимира Кузьмича Староверова. Это именно он каким-то причудливым образом превратился в моих лагерных рассказах в инженера Черкасского.

Было очевидно, что писатель исказил образ Хатеневера в своем повествовании, но из-за комплиментов, на которые он не скупился, было трудно найти точные слова, чтобы выразить наше разочарование. Когда же вскоре эти слова нашлись, было уже поздно. Книгу запустили в печать. А все дело было в ключевой фразе, с которой Поповский и начал свой рассказ о Хатеневере: "Думаю, что старые профессора не были в восторге, когда, громыхая шашкой, в аудиторию ввалился этот "красный", незнакомый даже с элементами химии и физики".

В 1913 году Хатеневер окончил семилетнее минское еврейское училище, в котором, хотя и называлось начальным двухклассным, кроме русского языка преподавали алгебру, геометрию и естествознание, которое включало в себя химию и физику. Судя по тому, как свободно и грамотно Хатеневер владел русским языком, нет сомнений, что и по другим предметам он получил такие же глубокие знания. Это же училище окончили два брата и сестра Леонида Моисеевича. Все они не только получили затем высшее образование, но каждый из них добился значительных успехов в той области, где им довелось работать. Но почему получение ими образования происходило почти обманным путем - семь лет обучения в двухклассной школе, иными словами в хедере, - вот это уже совсем другая тема... Наверное, именно здесь следует искать главные ответы на вопросы, связанные с активностью еврейской молодежи во время самого страшного в России бунта против царя и правительства, и почему они, получив основы знаний только в хедере, смогли потом оставить столь заметный след не только в науке и искусствах, но также и военном деле.

Когда книга Поповского появилась на книжных прилавках, в семье говорили о ней смущенно. Вроде бы хорошо, но только не совсем правда. Чувство досады было общим. Позволили прикоснуться к памяти отца чужому человеку...

Поповский уже много лет живет за рубежом. И точно так же, как он когда-то написал о Хатеневере, что никто и никогда не ставил под сомнение его научное имя, я могу сказать и о Поповском, что, написав все эти строки, ничуть не ставлю под сомнение его писательское имя. Он автор многих серьезных книг, а его книга о Вавилове принесла ему широкую известность в мире. И все же я был бы рад узнать, что он сожалеет о той давней своей ошибке.

В дни болезни, которая покидала меня очень медленно, я много думал и о Тарасове. Я находил, что тот надлом, который произошел во мне, был чем-то родствен послеворонежскому состоянию Тарасова, когда он увидел перед собой глухой тупик. Впервые появились сомнения, хорошо ли мы с Борисом делаем, что так упорно требуем от Тарасова исповеди перед нами. Разве мы Боги?