Читаем Ожидание исповеди полностью

В конце каждого месяца, когда начислялась заработная плата, меня окружали бригадиры и рабочие тех бригад, где резко уменьшились выплаты, и настойчиво требовали, чтобы им оформили настоящий наряд вместо филькиной грамоты.

Через год, когда подошла пора подводить итоги, нервы мои были на пределе. Срыв произошел на совещании, где я был основным докладчиком.

Расстояние между произносимыми мной словами и теми, которые клубились внутри меня и произнесенными быть никак не могли, было столь велико, что наступил миг, когда я вдруг перестал слышать самого себя. Потом я понял, что замолчал и на самом деле. Ощущение было такое, будто бы я выпал из окна и никак не могу долететь до земли. Завершить свое выступление я смог только после некоторого перерыва...

Это был провал! Словно бы я сам себя загнал в страшный лабиринт и вот, войдя в очередной тупик, стою, упершись лбом в стену. Я перестал ходить на работу. Ломали судороги. Кричал. Каждый день звонил Борис и требовал, чтобы я рассказал обо всем подробно. Рассказывать было трудно. Вдруг сами собой вспоминались незначительные эпизоды, вроде этого: "Перед совещанием подходит ко мне один и спрашивает: "Так вы, значит, не за что-нибудь, а просто так?! Энтузиаст?" То есть, попросту говоря, дурак. Понимаешь, Боря?" Борис слушал меня и кашлял, кашлял... Успокаивал: "Да ладно тебе... чего там... Перемелется... мука будет..." Часто спрашивал: "О чем теперь думаешь, Изька?"

О чем думал? Если в состоянии был думать, то о своей вине перед близкими людьми. Я был плохим сыном, отцом, и, как оказалось, даже плохим зятем...

Огромный портрет Леонида Моисеевича Хатеневера, моего покойного тестя, смотрел со стены на мои судороги и словно бы говорил: "Я так и знал, что этим все закончится".

Хатеневер умер той же осенью 1948 года, когда меня арестовали. Он был одним из крупнейших советских микробиологов, который в 30-40-х годах работал над созданием методов диагностики, профилактики и лечения туляремии, или иначе - бубонной чумы. Он автор тулярина, с помощью которого устанавливается диагноз заболевания. Болезнь эта столь опасна, что японцы намерены были использовать бубонную чуму в качестве бактериологического оружия. В лаборатории профессора Хатеневера много лет создавали вакцину, которая должна была вызывать в организме человека устойчивый иммунитет против заболевания туляремией. К началу войны с немцами работа над вакциной еще продолжалась, но ее можно было использовать как лечебную. Источником заболевания являются грызуны. Поэтому бубонная чума особенно свирепствовала в окопах. Наши солдаты быстро излечивались и возвращались в строй. Немцы лечить туляремию не умели и охотились за трудами советских ученых, особенно за вакциной Хатеневера. После войны Хатеневер много работал, пытаясь решить первоначальную задачу, - создать в организме человека устойчивый иммунитет против заболевания. В стране были и другие микробиологические лаборатории, в которых решалась эта же проблема. Хатеневер создавал вакцину из убитых туляремийных микробов. Успеха добилась лаборатория, которая работала с живыми микробами. Не вдаваясь в специфические подробности этих понятий, отмечу лишь, что, как это часто бывало в советское время, ученые, которые не добились очередного успеха, оказывались беззащитными перед властью. У лаборатории, которой руководил Хатеневер, стали отбирать помещения. Был 1948 год, и под угрозой закрытия оказалась и сама лаборатория. Сердце профессора не выдержало, и на 52-м году жизни Леонид Моисеевич умер.

Хатеневер был талантлив и фанатично предан своему делу. Поэтому есть все основания предполагать, что, проживи он дольше, ему удалось бы создать вакцину, которая по эффективности и простоте изготовления оказалась бы предпочтительнее всех других. Во всяком случае, и в Америке, и в Канаде для прививок использовалась "убитая" вакцина, а вспышек туляремии там нет вот уже многие десятилетия. У нас вспышки заболевания туляремией никогда не прекращались.

Перед Леонидом Моисеевичем Хатеневером у меня был грех.

В самом начале 60-х годов к нам в дом пришел писатель Марк Поповский с просьбой позволить ему просмотреть архив Хатеневера. Писатель мне понравился. Умный, интеллигентный человек. В прошлом - врач. Однако тяга к писательству оказалась сильнее, и он в те годы был как бы советским Полем де Кюри. И я уговорил Нелю - мою жену - и ее старшую сестру Майю позволить Марку Поповскому работать с архивом их отца без всяких ограничений. Однако, как вскоре выяснилось, ограничить доступ писателя ко многим архивным документам надо было обязательно. Особенно к записным книжкам, из которых писатель узнал, что профессор всю жизнь был убежденным большевиком, участником многих боев во время Гражданской войны, комиссаром одного из корпусов 1-й Конной.