Читаем Ожерелье Зоны полностью

Алексей долго еще не мог успокоиться. Он встал и ходил по коридору мимо спящего Грифа, то и дело взглядывая на него. Украдкой, искоса, словно тот мог в любой момент проснуться и застукать его за этим подглядыванием. Во сне лицо у сталкера словно размягчилось, стало самим собой, каким Бог отписал. Казалось, суровая душа сталкера отлетела в мир сновидений и оставила истерзанное тело в покое. С таким спокойным выражением лица Гриф нравился Алексею больше. Синяк вокруг глаза уже не смешил, не вступал ни в какие противоречия. Он как будто делал сталкера человечнее. Словно говорил: никакой он не небожитель, не тесанный из гранита, и в жилах течет не фреон, а как у всех смертных, кровь.

Алексей думал, что не видел сталкера всего неполных двое суток, а кажется, что вечность. Был поражен, Гриф столько всего успел натворить, а он и палец о палец не ударил. Хотя, собственно, что он мог? Прямой, как рельса, тоннель, с одной стороны дверь, с другой стороны дверь. Он сразу решил, будет дожидаться Грифа. Тот обязательно что-нибудь придумает и вытащит его. «Но разве так должен мыслить сталкер?». Алексей ощутил себя до отвращения беспомощным. Вспомнились некстати слова Грифа: «…Там на нас вся нечисть мутантская, как на обед, смотреть будет. А он, этот твой Пистон, даже не сталкер. Он нам обуза, понимаешь, гвоздь в башмаке. Сам подохнет и нас за собой потянет. Он ни черта не может. Няньками мы для него будем. Понимаешь, добряк, твою в душу мать. Няньками».

«И чем я лучше Пистона?» - подумал Алексей, а дальше в голову полезли прочие моменты, выпячивающие его мягкотелость, неприспособленность, хилость, добрячество, соплячество и т. д и т. п. В какой-то момент Алексей аж возненавидел себя. Стукнул кулаком по раскрытой ладони и, чтобы вдруг проснувшийся сталкер не увидел его и не понял, о чем мысли скорбные, пошел в дальний край тоннеля.

«Никогда мне не стать таким, как Гриф, - думал парень, - я размазня, баба. Мне не в зоне, а на базаре свеклой торговать или в санчасти утки больным подкладывать, размазня, блин. «Чувствительной мембраны и железного очка» ни в жизнь не постичь. Пусть и ржачно звучит, но в самую точку. Пача насчет меня сразу просек, поэтому и водил по помойкам да вокруг базы».

Так думал о себе Алексей и не представлял, как сделаться другим. Не из того теста он замешан. Бездрожжевое и кислое, вот какое его тесто. Он вспомнил Кардана - парня из Яваршино. По нему с первого взгляда было видно - палец в рот не клади, оттяпает по локоть. Он смотрел и говорил в свои семнадцать, как деревенские мужики, курил и самогон хлестал так же. Сплевывал в щель меж зубов и матерных слов знал больше остальных. Ходил посередине улицы, и от него псы разбегались по подворотням, а те, что не успевали, получали пинок или камнем. Все на лавке двигались, когда он, не глядя, задницу опускал. Девчонкам еще он нравился. Обнимал их, как собственность, как коров в стойле. А они хихикали и к нему, дуры, жались.

Как-то Алексей Нинку Космачеву провожал. На Шиловской им Кардан встретился. Шел своей развязной походочкой, как комбайн по бескрайней пашне. Джинсы ляжки толстые, мускулистые и то, что спереди, гигантоманское обтягивали - того и гляди лопнут. Остановился перед ними Кардан, на Алексея даже не взглянул, наклонил голову и оценивающе, с мерзкой ухмылочкой Нинку снизу доверху осмотрел, потом только Алексея заметил. Говорит:

- Че ты, Нинуська, с этим задротом чалишься? Айда со мной, семками угощу и еще кое чем, - и подмигнул ей сволочно так.

- Ты это, Кардан, того…

Алексей не договорил. Ему словно бревном по зубам ударили. Когда очнулся, ни Нинки, ни Кардана поблизости не было. Обтер он кровавые сопли, языком пересчитал зубы. Слава тебе господи - все целы, и побрел домой.

«Вот из Кардана, - думал Алексей, - сталкер бы получился зашибательский, если бы пьяным в реке не утоп».

Страдая под батогами самокритики, Алексей не заметил, как прошел весь тоннель, поднялся по бетонной лестнице и теперь стоял в сумрачном помещении колпака. Из темноты пробивался узкий пучок света. Ему оставалось только наклониться и посмотреть в глазок.

За бронированной дверью был все тот же опавший лес. Пыльное, грязное по ободку стекло скрадывало полноту красок и четкость линий. Создавалось впечатление, что смотришь сквозь дымку. Лес стоял неподвижный, мрачный, ни один лист, ни одна ветка не шелохнется, словно в загробном мире.