Читаем Ожерелье королевы полностью

— Сто луидоров? — с удивлением воскликнул кардинал и тотчас продолжал, поняв, что может оскорбить своим восклицанием Жанну, которая сделала быстрое движение при этих словах: — Простите, сударыня, я нисколько не удивляюсь, что вам дали такую сумму. Напротив, вы заслуживаете всяческого сочувствия со стороны тех, кто занимается благотворительностью, а ваше происхождение обязывает их помочь вам. Меня удивляет только, что речь идет о благотворительнице: эти дамы обыкновенно оказывают менее значительную помощь. Могли бы вы описать мне наружность той, что посетила вас, графиня?

— С трудом, монсеньер, — отвечала Жанна, желая разжечь любопытство собеседника.

— Как с трудом? Ведь она была у вас?

— Да. Но эта дама, вероятно не желая быть узнанной, прятала свое лицо под широким капюшоном и куталась в меха. Однако…

Графиня сделала вид, что припоминает.

— Однако? — повторил кардинал.

— Мне показалось… Но я ничего не утверждаю, монсеньер.

— Что вам показалось?

— Мне показалось, что я видела синие глаза.

— А рот?

— Маленький, но с довольно полными губами, особенно с нижней.

— Она высокого или среднего роста?

— Среднего.

— Какие руки?

— Безупречной формы.

— Шея?

— Длинная и тонкая.

— Выражение лица?

— Строгое и благородное.

— Произношение?

— С некоторым акцентом. Но вы, может быть, знаете эту даму, монсеньер?

— Откуда же мне знать ее, госпожа графиня? — с живостью спросил прелат.

— Я заключаю это по вашим вопросам, монсеньер. Быть может, вами руководит также чувство симпатии, связывающее между собой тех, кто занимается благотворительностью.

— Нет, сударыня, я не знаю ее.

— Но, монсеньер, нет ли у вас каких-то подозрений?

— Откуда же?

— Внушенных вам, например, этим портретом?

— А, — быстро ответил кардинал, опасаясь, не выдал ли он свои подозрения, — да, конечно, этот портрет…

— Этот портрет, монсеньер?

— … мне представляется портретом…

— … императрицы Марии Терезии, не правда ли?

— Думаю, что да.

— И вы полагаете?

— Я полагаю, что у вас была какая-нибудь немецкая дама, одна из тех, например, которые основали общество помощи бедным…

— В Версале?

— Да, в Версале, сударыня.

И кардинал замолчал.

Но было очевидно, что сомнения не оставили его и что присутствие этой коробочки в доме графини лишь усилило его недоверие.

Между тем, хотя от Жанны не ускользнуло, что у принца зародилась какая-то явно невыгодная для нее мысль, она никак не могла объяснить причину ее появления. А г-н де Роган начал подозревать, что графиня заманивает его в ловушку.

Действительно, интерес, проявляемый кардиналом ко всему, что делала королева, легко мог стать известным; такие слухи ходили при дворе и не были тайной, а мы уже рассказывали, с каким тщанием враги де Рогана старались поддержать враждебность между королевой и ее великим раздавателем милостыни.

Портрет Марии Терезии, коробочка, которой королева обыкновенно пользовалась и которую кардинал видел сотни раз в ее руках, — как попало это в руки нищей Жанны?

Правда ли, что королева сама побывала в этом бедном жилище?

И если да, то узнала ли ее Жанна? Не скрывала ли графиня для каких-нибудь целей оказанную ей честь?

Прелата обуревали подозрения, которые зародились в нем еще накануне. Имя Валуа и без того заставило его быть настороже, а теперь оказывалось, что речь шла не о бедной женщине, но о принцессе, поддерживаемой королевой, которая лично являлась к ней, чтобы оказать ей благодеяние.

Но была ли Мария Антуанетта до такой степени добра?

Тем временем Жанна, не спускавшая с кардинала глаз и читавшая на его лице все его сомнения, переживала нравственную пытку. Действительно, для человека, имеющего какую-нибудь заднюю мысль, настоящая пытка — видеть недоверие тех, кого он желал бы убедить в своей правдивости.

Молчание становилось затруднительным для обоих; кардинал прервал его первый:

— А заметили ли вы даму, сопровождавшую вашу благотворительницу? Можете ли вы описать ее?

— О, ее-то я очень хорошо разглядела, — отвечала графиня, — она высокого роста, красивая, решительного вида, с прекрасным цветом лица, с пышными формами.

— Другая дама называла ее по имени?

— Назвала один раз, но именем, данным при крещении.

— Каким же?

— Андре.

— Андре! — вздрогнув, повторил кардинал.

Это движение не ускользнуло от внимания графини де Ламотт.

Кардинал теперь все понял, и имя Андре рассеяло все его сомнения.

Действительно, всем было известно, что позавчера королева ездила в Париж с мадемуазель де Таверне. Слухи о позднем возвращении, о запертых дверях и супружеской ссоре между королем и королевой носились в Версале.

Кардинал вздохнул с облегчением.

На улице Сен-Клод не было ни ловушки, ни заговора. Госпожа де Ламотт показалась ему прекрасной и чистой, как ангел. Но надо было подвергнуть ее еще одному испытанию. Принц недаром был дипломатом.

— Графиня, — сказал он, — меня, сознаюсь, больше всего удивляет одно обстоятельство.

— Какое, монсеньер?

— Что вы, при вашем титуле и имени, не обратились к королю.

— К королю?

— Да.

— Но, монсеньер, я обращалась к королю с двадцатью ходатайствами, с двадцатью прошениями.

— И без успеха?

— Без всякого.