Алексей Калугин

ОВЦЫ И ПСЫ

Лошадь, шедшая впереди, остановилась перед самой межой, словно уперлась в невидимую преграду. Ткнувшись мордой в телегу, встала и другая лошадь. Позади третьей, и последней, телеги остановились, сгрудившись, шедшие пешком бабы и старики. Молча и неподвижно стояли они под мелким холодным осенним дождем, который сыпал, не переставая, с серого неба с самого утра и давно уже промочил насквозь всю одежду, что была на людях.

Лошади стояли, опустив морды к земле. От спин их, по выступающим хребтам которых время от времени пробегала крупная дрожь, поднимался пар. Лошади были голодны, но даже и не пытались отыскать что-либо съедобное среди клочьев бурой гнилой травы под ногами.

– Чего встали-то, Петрович? – крикнул кто-то сзади.

Сидевший боком на передней телеге мужик с торчащей клочьями, будто повыдранной, бородой, одетый в зеленую английскую шинель и островерхую шапку, обернулся и взглядом исподлобья окинул следовавших за ним. Вместе с детьми и древними старухами, сидевшими на телегах, всего их было человек тридцать.

– Межа! – отрывисто бросил он и звучно сплюнул.

По другую сторону межи расстилалось невозделанное поле, а чуть дальше – лиственный лес. Несмотря на позднюю осень, трава по ту сторону межи сохраняла еще зеленоватый оттенок.

– Так знали же, что межа будет, – не так громко и решительно, как в первый раз, прокричал все тот же голос сзади.

– Что ж, так и будем стоять здесь и мокнуть? – слабо поддержал его едва слышный женский голос.

– Знать-то знали, – наклоня голову, пробубнил Петрович. – А поди ж ты, переступи ее…

Сидевшая рядом на телеге женщина, завернутая с головы по пояс в плотное, шерстяное клетчатое покрывало, тронула его за плечо.

– Может быть, надо было по большаку? – неуверенно спросила она.

– По большаку? – окрысился на нее Петрович. – Далеко бы мы ушли по большаку!

Из леса по ту сторону межи выехали двое всадников. Спустившись с невысокого пригорка, они рысью двинулись в сторону замершего у межи обоза.

Всадники остановились в метре от межи, не переступая ее.

Старшему из них – лет шестьдесят, младшему – чуть больше двадцати. Несмотря на разницу в возрасте, всадники разительно похожи друг на друга. Черты лиц у обоих тонкие, носы большие, горбатые. Волосы густые, темно-русые, длинные. На старшем надета волчья доха мехом внутрь, на младшем – короткая куртка, тоже волчья. Кони под ними добрые, ухоженные, откормленные. На седлах у обоих винтовки лежат: не охотничьи берданки – заграничные карабины. Старший недовольно брови хмурит, младший едва заметно левым уголком рта ухмыляется.

Петрович, нервно теребя вожжи, смотрел то на всадников, то на мокрый, обвисший лошадиный хвост.

– Здравствуй, Захарий, – вымолвил он наконец, запинаясь.

– Чего надо? – спросил в ответ старший из всадников.

– В Катино мы перебираемся, – сказал Петрович. – Конец, стало быть, нашему Долгому.

– С дороги, что ли, сбились, – усмехнулся Захарий.

Петрович тяжко вздохнул.

– Торопимся мы, Захарий. Вчера к нам в Долгое отряд приходил. Комиссар сказал, что ежели в три дня не поставим двадцать молодых парней под ружье в Красную Армию, то все мы будем считаться пособниками бандитов и село наше сожгут. А где ж нам для них солдат сыскать? Кто уже у них, кто к атаману ушел, кто неизвестно куда подался. Вот, – Петрович, откинув руку, указал за спину. – Вот – все, кто остался.

Захарий покачал головой то ли с сочувствием, то ли с осуждением.

– Так что ж ты им этого не объяснил?

Петрович безнадежно махнул рукой.

– Поди поговори с ними. Ихний комиссар мне в бороду наганом тычет да орет: «У меня приказ!» А коли, говорит, все ваши парни к бандитам сбежали, так, стало быть, и вы есть бандитские прихвостни, которым не будет ни жалости, ни снисхождения.

Захарий хмыкнул, неопределенно как-то.

– И что же вы все свои хозяйства побросали, дома оставили? А скот как же?

– Какой там скот, после всех реквизиций в деревне только три клячи и осталось. А дома, – Петрович обреченно развел руками, – все одно пожгут.

Младший всадник негромко присвистнул.

– Ну, народ… – начал было он, но Захарий бросил на него быстрый предупреждающий взгляд, и молодой осекся, умолк.

– Что ж дальше-то делать будете?

– В Катино идем. Родня там у многих – не откажут в приюте. Зима ведь на носу.

– Думаете, туда реквизиторы не нагрянут?

– Так то не раньше весны будет. А нам бы хоть перезимовать.

– А дальше куда?

– Там видно будет. На бога одна надежда и остается.

Молодой громко хохотнул.

Захарий тоже не сдержал усмешки.

– Что-то до сих пор не очень-то вам ваш бог помогал, – сказал он.

Петрович, понуро склонив голову, ничего не ответил. Старуха, сидевшая позади него, принялась быстро и часто креститься, бормоча слова молитвы.

– А от меня-то вам что нужно? – спросил Захарий, обращаясь сразу ко всем.

– В Катино б нам, – ответил опять Петрович.

– Я большак не закрывал.

– Так долго по большаку-то…

– По моей земле проехать хотите?

– По большаку нас завтра к полудню нагонят. Пропусти нас, Захарий, – взмолился Петрович. – Всю жизнь бога за тебя молить будем.