Читаем Откуда течет Неман полностью

Особенно это чувство обостряется по утрам. Нынешние архитекторы молодцы, что делают окна почти во всю стену. Встанешь раным-рано, когда все в доме спят, — тишина, безмолвие... Лишь цепочка мертвых, электрических огней вдоль нижней кромки оконной рамы напоминает о том, что ты в мире не одинок... Идет время — и на твоих глазах меняется цвет неба, по крайней мере, над одной четвертой частью планеты. Сначала в окне сплошная чернь, потом чернь как бы разбавляется синью, потом к сини прибавляется молоко — еще слабое, едва заметное, — потом молока становится больше, чернь исчезает, а синь голубеет, и наконец из-за нижней кромки оконной рамы выплывает в розовых одеждах новый день. Для одних — первый, для других — последний.

Твое сердце еще бьется, подлаживаясь к ритму Времени, стараясь выдержать безумное соревнование с этим ритмом... Тебе радостно и грустно... Грустно — потому что ты знаешь: победа в конечном счете будет не за тобой...

9 декабря 1974 г.

Ты — мне, я — тебе... Живучий принцип!

Ивану Шамякину надо пробить в роман-газете «Снежные зимы» — мы даем повесть Марты Фоминой, близкой приятельницы Ильинкова, зав. редакцией роман-газеты.

Андрею Макаенку надо чаще разъезжать по заграницам, — мы печатаем «Смерть манекенщицы» в переводе Ирины Огородниковой, жены какого-то влиятельного лица из иностранной комиссии Союза писателей СССР.

Тому же Андрею Макаенку надо «умаслить» редактора газеты «Советская культура» Романова (авось пригодится), — и вот звонок — срочно, в четвертый номер, дать его — Романова — воспоминания о Якубе Коласе...

И фактам такого рода несть числа!

10 декабря 1974 г.

Пересказал эти факты Наташке и Аленке. Они пожали плечами:

— Ну и что из того? Если надо, почему не напечатать?

А в этот же день и Макаенок завел разговор о Романове.

— Ты понимаешь, как он, Романов, может все истолковать? Вот, мол, я редактор газеты, которая является органом Центрального Комитета КПСС, а они тянут... Нарочно тянут... Чтобы показать, что им на все начхать!

— Ну, знаешь ли, так можно черт-те до чего додуматься! — возразил я.

— И додумываются! — засмеялся Макаенок.

Выходит, ты — мне, я — тебе не такой уж плохой принцип. Во всяком случае, ничего предосудительного в нем нет, никакого криминала. И так, скорее всего, думает подавляющее большинство.

11 декабря 1974 г.

Встреча со студентами Института народного хозяйства. Были Макаенок, Виктор Козько, Спринчан, Геннадий Бубнов. Журнал больше хвалили, чем критиковали. Но похвалы, как и критика, чувствовалось, были заранее подготовлены. Казенщина, а вернее было бы сказать — китайщина!

Потом мы с Макаенком отправились в комитет по издательским делам. Решался вопрос насчет тиража. Надо давать заказ в типографию. Республиканское управление по распространению печати назвало примерную цифру (окончательных итогов еще нет) — 130 тысяч экземпляров. У издательства с бумагой туго. Директор Терещенко оставил плановую цифру — 110 тысяч. Но ни управление, ни нас, работников редакции, эта цифра не удовлетворяет. «Воевали» с Терещенко, сошлись на 125 тысячах.

Потом спустились на первый этаж, зашли к Дельцу и тут все утрясли более или менее твердо. Те же 125 тысяч остались, уточнили только, где взять бумагу. Договорились два номера (пятый и одиннадцатый) выпустить на офсетной бумаге.

Терещенко кипятился:

— Вы не зарывайтесь! Поднимете тираж, а потом он вдруг упадет? Плакать будете!

На это Макаенок ответил шуткой:

— Зачем так мрачно думать о будущем? Какой же это мужчина, если, ложась в постель с женщиной, он будет думать, как бы эта женщина после не родила ему тройню?!

У Борушки, заместителя Дельца, был другой конец: он выжимал слезу. Дескать, пятнадцать дополнительных тысяч тиража — это же вон сколько книг белорусских писателей... На это Макаенок ответил:

— Каких книг? Плохих? Так их совсем не надо выпускать! — И немного погодя добавил: — В смысле популяризации белорусской литературы и вообще белорусской культуры «Неман» делает больше, чем все эти книги, вместе взятые.

И даже Борушко наконец сдался.

13 декабря 1974 г.

Разговорились о конкурсе. Что касается Москвы, то Макаенок настроен скептически. Провинция еще наивна и продолжает поступать по справедливости. В столице же творится черт знает что. Премии если не распределяются, то выколачиваются наверняка.

— Я ведь посылал на конкурс свой «Трибунал»... Пьеса как пьеса, пусть не шедевр, однако же идет! И что же? На мой «Трибунал» никто не обратил внимания! Премии получили пьесы, которые или не пошли нигде, или пошли в одномдвух театрах. Мой же конверт с девизом даже не вскрыли. После, когда я попал в министерство, меня упрекнули: что же ты, дескать, не сказал, что послал свою пьесу на конкурс? Меня это взбесило. Как же я мог сказать, конкурс-то, говорю, закрытый! Не хватает еще просить.

— Кто же получил?— спрашиваю.