Читаем Отец Александр Мень полностью

Митрополит Ювеналий принял меня любезно, расспрашивал о проблемах прихода, внимательно и сочувственно выслушал мой рассказ о происшедшем. Я даже удивился подобной сердечности. Митрополит спросил меня — не могу ли я письменно изложить то, что рассказал ему. Я тут же сел и описал обличительную проповедь отца Стефана и мою реакцию на нее. С легким сердцем я вернулся домой. Но то, что ожидало меня на следующей литургии, вызвало шок. <…> Придя в храм на литургию и поисповедовавшись, я отправился к причастию. Служил в то воскресенье отец Стефан. Когда я подошел к чаше, он не стал причащать меня, а попросил отойти в сторону и подождать. Когда он причастил всех, то подозвал меня на солею и объяснил, что причащать меня не будет, поскольку я жаловался на него митрополиту. Я не стал спорить, поскольку был ошеломлен — мне в голову не приходило, что священник может использовать причастие как орудие мести».

По воспоминаниям многих прихожан, служение с психически неуравновешенным отцом Стефаном было для отца Александра тяжелейшим испытанием. Мелочные придирки отца Стефана отравляли отцу Александру саму возможность погружения в службу, принося бескровную жертву во время литургического чина. Последние два года отец Стефан старался не пропустить ни одной службы отца Александра и находился на клиросе в то время, как отец Александр облачался в алтаре. Когда отец Александр подавал возглас из алтаря, то в этот момент в алтарь мог вбежать взбешенный отец Стефан и начать кричать, упрекая отца Александра в том, что он подал возглас, не надев поручи. Отец Александр, в поручах и епитрахили, вынужден был спокойно дожидаться, пока отец Стефан не выплеснет свое раздражение.

«Мы невольно сравнивали двух священников, — вспоминает Александр Зорин. — И результаты наших сравнений были неосторожны, если не сказать — бестактны. Например, проповеди отца Стефана мало кто слушал из москвичей, разговаривали, ходили по храму. Это обстоятельство не могло не уязвить оратора, который был старше чином и совершенно неконкурентоспособен. Или, например, в большие праздники выносили причастникам две чаши. Из одной окормлял отец Стефан, из второй — отец Александр. Почти весь приход тянулся ко второй чаше. И трудно, и стыдно было потом убеждать своих духовных сестер и братьев, что Христос в обеих чашах и что своим выбором мы вводим в соблазн настоятеля, а может быть, и ожесточаем его…»

А история с хором получила такое продолжение. «Конечно, ни бабушки, ни мы ничего за это пение не получали, — продолжает свой рассказ Ольга Ерохина, — И вдруг отец Стефан, который бывал на наших спевках и иногда сам их проводил, предлагает нам стать „правым“, платным хором, чтобы старушки, наши учителя, стали „левым“, не основным, любительским. Мы, конечно, отказались. И что же вышло в результате нашей деликатности? Отец Стефан нанял за деньги хор из Загорска, совершенно жуткий, с напыщенным оперным репертуаром, с резкими, как звук ножа по сковородке, визгливыми голосами, уж совсем это пение было не молитвенное, для нас, прихожан, просто искусительное. <…> Но и мы по-другому поступить не могли: это было бы вопиющей бестактностью по отношению к старушкам, нашим наставницам. Вот так и оказалось, что нашему молодежному хору из числа прихожан, приезжавших к отцу Александру, не нашлось места».