Кор простонал мое имя, подхватил меня, поднял и крепко прижал к стене. Вернее, нет, не к стене. На пол с недовольным стуком упала книга. Я отстранилась от его губ и опустила взгляд. На страницах темнели буквы – кажется, книга была на верданньерском, хотя это мог быть и любой другой язык, я все равно бы этого в тот миг не заметила. Меня отвлекало прикосновение руки Кора, скользнувшей мне под юбку и ласкающей бедра, и его губы, осыпавшие поцелуями мою шею вдоль линии ворота и ключицы. Но тут Кор вдруг остановился.

Я выгнула спину, когда он провел рукой по моей шее там, где из-под ткани выглядывало мамино ожерелье. Кор уткнулся мне в шею и выдохнул. Я медленно сползла вдоль книжного шкафа, пока он ласкал мои бедра, пробуждая внизу живота предательское волнение.

Он поправил рукав моего платья, и я судорожно выдохнула. Его взгляд задержался на лице, а потом спустился ниже.

– Уже поздно. Я должен спуститься сейчас – или никогда, – серьезно произнес он.

Тепло разлилось по всему моему телу, а язык… язык отказывался подчиняться. Я кивнула, и Кор ушел переодеваться. А я осталась стоять у шкафа в смятении. Все мысли спутались и словно бы расплавились, и я судорожно пыталась осмыслить происходящее, а следом сосредоточилась на одном-единственном осознании: скоро Кор переместит отель.

Карта!

Я выскочила в коридор и достала ее из кармана брюк, которые он швырнул на пол. А когда Кор вернулся, я положила ее ему в ладони и накрыла его пальцами, чтобы он крепко схватился за пергамент, – он уже проделывал подобное с атласом у меня на глазах. Его ресницы затрепетали, и он зажмурился. Мы с ним ощутили одно и то же: прикосновение кованого железа, поцелуй прохладных каналов.

– Перемести нас туда.

Кор отшвырнул карту, точно это был не обрывок бумаги, а пламя.

– Не могу, – сказал он.

– Кор…

Он коснулся пальцем моих губ, прерывая меня, и пробежался по линии скул.

– Ты знаешь, я нежно люблю наши споры, но сейчас на них нет времени. Спрячь карту. Жди, пока я вернусь. Меня не будет всего несколько минут. – Кор коснулся ключа, висевшего на шее. – Обещаю, мы что-нибудь придумаем. Но позже.

Он отказал мне в помощи.

Когда он ушел, я швырнула карту на пол и принялась мерить шагами комнату. Кор все не шел. Я решила немного посидеть, но волнение помешало.

В комнате у Кора часов не было, но я пришла сюда незадолго до полуночи. Он уже должен был вернуться. Не находя себе места, я выскочила в коридор и поспешила прочь.

Но тут кто-то схватил меня за плечо и развернул к себе.

– Я ее нашел, – доложил Сидо.

Он заломал мне руки, обдавая мое лицо зловонным дыханием. Я дергалась и царапалась, но это не помогло.

– Отпустите! – потребовала я, но и это ничего не изменило.

А тут подоспели и Аластер с Ирсой.

– Что происходит? – спросила я. – Где Кор?

Аластер мне не ответил. Он обвел пальцем мой правый глаз и кивнул алхимику.

– Отвести ее вниз.

Сердце заколотилось о ребра.

– Что? Зачем?

– С удовольствием. – Ирса схватила меня за локоть. Сидо взял меня под другую руку, и они потащили меня за собой. Грубо втолкнули в лифт.

– Не надо! – взмолилась я.

Аластер снова проигнорировал мои слова. Он подошел к лунному окну, выглянул в него, постоял немного. Потом он сокрушенно вскрикнул и ударил кулаком по толстому стеклу.

28

Аластер у окна никак не шел у меня из головы, пока меня вели в ту жуткую комнату за баром. Там Сидо крепко схватил меня, а Ирса взяла свою чайную чашку – так бережно, как впору держать младенца. Затем поставила ее на длинный стол – тот самый, на котором лежала Рубин. К моему горлу подкатила тошнота. Рядом со столом горела единственная масляная лампа, а с ней соседствовала коллекция мрачных диковинок, которой я в прошлый раз не заметила.

Полки были уставлены бутылочками, склянками с настоями, жестянками и стеклянными банками, полными крошечных костей. Были тут и ножи, и перья, и пряди человечьих волос. Зубы. На книге, залитой воском, покоился маленький птичий череп. Блестящий пузырек с содержимым ртутного цвета был подписан как «девичьи слезы» и стоял рядышком с другими сосудами с названиями разных эмоций на этикетках – к примеру, «скорбь» или «сожаление». В самом конце виднелась огромная полка с глазами.

Мои ноги вмиг сделались ватными. Половина полки была забита стеклянными глазами всех цветов и размеров. Половина – фарфоровыми тусклыми глазными яблоками, глядящими в пустоту. Каждый глаз был неповторим. Каждый когда-то принадлежал кому-то. Рядом с фарфоровым глазом, расколотым надвое – явно позаимствованным у трупа, – лежал отделочный молоток, покрытый фарфоровой пылью.

Хеллас вошел в тот самый момент, когда Ирса доставала свои хирургические инструменты.

– Ну как там снаружи дела? – спросила она его.

– Сплошной бардак, – ответил Хеллас.

Интересно, что он имел в виду.

Ирса кивнула.

– Сидо, встань у двери, ведущей в бар. Проследи, чтобы никто к нам не пробрался.

Великан выпустил меня, и я пошатнулась. При звуке его шагов в углу что-то затрепетало – то была крохотная золотая птичка в клетке.

– Что она тут делает?!