Читаем От Второй мировой к холодной войне. Немыслимое полностью

– Я просто не знаю, смогу ли я это сделать. Я так восхищаюсь Вами и тем, что Вы значите не только для своего народа, но и для этой страны и всего мира.

Черчилль, широко улыбаясь, разрешил этот вопрос:

– Да, вы можете. Вы должны, иначе я не смогу называть вас Гарри.

Явно довольный, президент Трумэн согласился:

– Что ж, если Вы так ставите вопрос, Уинстон, я буду называть Вас Уинстоном».

Президент доверительно сообщил Черчиллю, что намерен отправить тело посла Турции в Соединенных Штатах Мехмета Мунира Эртегуна в Турцию на том самом крейсере «Миссури», на котором принималась капитуляция Японии. Эртегун, умерший в конце 1944 года, был похоронен на Арлингтонском национальном кладбище до тех пор, пока его тело не будет возвращено на родину. Леги добавил, что «Миссури» будет сопровождать оперативная группа ВМФ – «еще один мощный линкор, два новейших авианосца, несколько крейсеров и около десятка эсминцев». Все оперативная группа останется в Мраморном море на неопределенный период, чтобы произвести впечатление на Советский Союз, продемонстрировав ту важность, которую Америка придает Греции и Турции.

Черчилль был явно доволен тем, что с ним поделились этой новостью, хотя он был, как любил тогда выражаться, «частным лицом». Он сказал, что считает это «очень важным государственным актом». Черчилль чуть позднее поставит об этом в известность Эттли и Бевина: «Можно предположить, что Россия поймет необходимость разумной дискуссии со странами западной демократии. Я уверен, что нахождение столь мощного американского флота в проливах должно принести большую пользу как в плане поддержки Турции и Греции, так и в плане реакции на создание советской военно-морской базы в Триполи – того, что Бевин назвал перекрытием нашей жизненно важной транспортной артерии в Средиземноморье».

Вскоре Черчилль попросил разрешения удалиться, чтобы поработать над своей речью. «Его подход к написанию речей был полной противоположностью почти всем американским политикам, которых я знал, – рассуждал Клиффорд. – Во-первых, он писал каждую речь, что даже тогда становилось все более редким явлением в американской политике. Он придавал величайшее значение не только своей общей теме, но и точным словам, которыми он ее описывал. Черчилль не знал, вернется ли он когда-нибудь на свой пост, но он хотел предупредить мир, и особенно США, об опасностях сталинизма точно так же, как он предупреждал в тридцатые годы о Гитлере».

Был ли Трумэн знаком с окончательным текстом речи? Да, конечно, подтверждал Клиффорд: «Президент сказал, что не будет читать окончательный текст, чтобы иметь возможность позже сказать, что он не одобрял его заранее. Однако пресс-секретарь Черчилля раздал окончательный вариант речи журналистам в поезде за ночь до ее произнесения, и сотрудники Белого дома также получили копии. Что касается президента Трумэна, то, несмотря на свое предыдущее решение, он обнаружил, что не может удержаться, чтобы не прочитать его.

Это было блестящее и достойное восхищения заявление, сказал он Черчиллю, и оно „наделает много шума“».

Реакцию президента подтверждал и сам Черчилль в том же послании Эттли и Бевину: «Он сказал мне, что речь, по его мнению, восхитительна и не принесет ничего, кроме пользы, хотя и наделает шума».

Внеся последние штрихи в текст, Черчилль присоединился к Трумэну и его помощникам за аперитивом и ужином. Президент обратил внимание гостя на президентский герб, который висел на стене вагона:

– Это может вас заинтересовать. Мы только что повернули голову орла от когтей со стрелами войны в сторону когтей с оливковой ветвью мира.

Черчилль взглянул на печать и сухо заметил:

– У меня есть предложение. Голова должна быть на шарнире, чтобы в зависимости от обстоятельств она могла повернуться от оливковой ветви к когтям войны.

И добавил, что оливки на ветви больше напоминают ему атомные бомбы.

Во время ужина Черчилль повернулся к президенту Трумэну и произнес магические слова:

– Гарри, я слышал из прессы, что вы любите играть в покер.

– Это верно, Уинстон. Я много играл в покер в своей жизни.

– Я рад это слышать. Знаете, я сыграл свою первую партию в покер во время Бурской войны. Мне нравится покер – прекрасная игра. Как ты думаешь, есть ли какая-нибудь возможность поиграть во время этой поездки?

– Уинстон, все ребята вокруг вас – игроки в покер, серьезные игроки в покер, и мы были бы рады предложить вам игру.

Несколько минут спустя, когда ужин завершился, Черчилль извинился и вышел на минутку. Как только он ушел, Президент повернулся к нам и серьезным голосом произнес:

– Мужчины, перед нами стоит важная задача. Этот человек играет в покер уже более сорока лет. Он скрытен, любит карты и, вероятно, отличный игрок. На кон поставлена репутация американского покера, и я ожидаю, что каждый из вас выполнит свой долг.