Читаем От Второй мировой к холодной войне. Немыслимое полностью

2. Мы должны быть уверены, что наш народ проинформирован относительно реального положения дел в России. Нельзя переоценить важность этого факта. Средства массовой информации не могут сделать это в одиночку. Этим должно заниматься главным образом правительство, которое имеет больше опыта и знаний в отношении затрагиваемых проблем… Можно также поспорить о том, что обнародование информации относительно наших проблем с Россией неблагоприятно отразится на российско-американских отношениях… Но я не вижу оснований для риска. Наши ставки в этой стране невелики, даже если демонстрация нашего дружественного отношения к русскому народу достигнет своего апогея. У нас нет капиталовложений, которые необходимо защищать, нет фактического товарооборота, который мы можем потерять, практически нет граждан, проживающих в России, которых нам необходимо защищать…

3. Многое зависит от здоровья и энергии нашего собственного общества. Мировой коммунизм подобен болезнетворному паразиту, который питается только пораженными тканями…

4. Мы должны сформулировать и представить на рассмотрение других государств более позитивную и конструктивную картину того, каким мы себе представляем мир в будущем… Мы должны быть в состоянии предложить им такую помощь в лучшей мере, чем русские. И если мы этого не сделаем, это сделают русские.

5… В конце концов, самая большая опасность, которая грозит нам в решении проблем советского коммунизма, – это уподобление тем, с кем мы имеем дело».

В «длинной телеграмме», по сути, Советскому Союзу (как сейчас России) приписывалась собственная американская программа и логика поведения. Советский Союз понимает исключительно силу. Его уступки и компромиссы – исключительно результат силового давления. Главное – у Советского Союза отрицалось право на национальные интересы.

Тем не менее именно этот документ, основанный на ложных посылках, написанный очевидным русофобом, не понимавшим механизмов советской власти, с ложными и противоречивыми выводами был положен в основу американской внешней политики на десятилетия вперед.

«Не будет преувеличением сказать, что этот мой трактат вызвал тогда в Вашингтоне сенсацию, – радовался Кеннан. – Наконец-то мое обращение к нашему правительству вызвало резонанс, который длился несколько месяцев. Президент, я полагаю, прочел мою телеграмму. Военно-морской министр мистер Форрестол даже ознакомил с ней сотни наших высших и старших офицеров. Из Госдепартамента также пришел положительный ответ. Моему одиночеству в официальном мире был положен конец, по крайней мере на два-три года… Все это доказывает, что для Вашингтона играет роль не столько реальность сама по себе, сколько готовность или неготовность ее принять».

Хотя на телеграмме значился гриф «секретно», о ней стало известно «городу и миру». Киссинджер был недалек от истины, когда писал, что «среди дипломатов в нашей истории Кеннан подошел ближе других к авторству доктрины эпохи, в которую жил».

Еще звучали отдельные голоса несогласных с предложенной политикой. Так глава военной администрации США в Германии генерал Люциус Клей воспринял «длинную телеграмму» как «крайний алармизм» и результат происков англичан, пытавшихся, помимо прочего, переложить вину за сложности в работе союзного механизма в Германии с себя на советскую сторону. Тогда как советские представители «скрупулезно соблюдают основные принципы Потсдамских соглашений» и сохраняют дружественное отношение к своим американским коллегам.

Но это был уже глас, вопиющий в пустыне официального Вашингтона, где постулаты «длинной телеграммы» становились новой ортодоксией. «Неотразимая привлекательность кеннановского анализа заключалась не только в том, что он давал авторитетное обоснование и ориентиры уже пробивавшему себе дорогу курсу в отношении СССР, но и в том, что он снимал с США всякую моральную ответственность за прогрессирующий развал союза и обострение всей международной обстановки, целиком перекладывая ее на СССР», – справедливо замечает Печатнов.

Чарльз Болен, один из основных специалистов по СССР, в середине марта сообщал коллегам по госдепу: «Отныне нет больше необходимости в дальнейшем анализе мотивов и причин нынешней советской политики». А адмирал Леги записал в дневнике: «Президент, похоже, считает необходимым оказать сильное дипломатическое сопротивление программе советской экспансии. Но я боюсь, что будет трудно вынудить госсекретаря признать ошибочность нашей нынешней политики умиротворения».

Леги напрасно сомневался в Бирнсе: он быстро согласился с новой ортодоксией. 28 февраля государственный секретарь выступил с программной речью в Нью-Йорке, в которой предупредил «потенциальных агрессоров», что Соединенные Штаты будут противодействовать им всеми средствами, в том числе и военными, невзирая на применение ими вето в Совете Безопасности. Агрессоров по имени Бирнс пока не называл, но мог бы уже и назвать: в Совете Безопасности не было другой страны с правом вето, кроме СССР, к которой американцы теоретически могли применить это понятие.