Читаем Освобождение полностью

Запах махры разбередил пуще прежнего. На фронт, вишь, не хотел. На фронт он бы один пошёл, а сюда семью затянул. Сам пропал, а ей что делать? Здесь мужики, кто поздоровее, считанные, а хворые, пустые ей не нужны, да и она им тоже.

Едва сдерживаясь, она пересыпала одёжку махоркой и уложила на прежнее место, в сундук. Сундук крепкий, довоенной работы, с ним и через век ничего не станет, настоящий век, сотенный. А её бабий век, считай, на закате.

Она опомнилась: темнота на дворе, какие уж тут игры, никогда Ерёмушка в темень не гулял, не любил он уличной темноты.

Сбегала к соседке. Ванятка тоже не вернулся, но ничего с ними, с детишками, не случилось. Артели в руднике остались. Рудокопы дали зарок: мол, будут работать ударно. Покуда норму втрое не перекроют, на поверхность не выйдут. И детишки с ними: мол, для Бога, Царя и Отечества им на часок-другой задержаться не трудно. Им, детишкам, яблоки дают и молоко сгущённое.

И соседка, и Марья понимали, что часком-другим дело не обойдется, их, часков, уже прошло много больше. Откуда родился зарок, тоже понимали. Но говорили, как по писанному, сторожась доноса. Скажи соседка поперёк власти, пришлось бы гадать — от сердца она сказала или Марью испытывает. Чтобы не оказаться в сером списке, о чёрном и думать нечего, пришлось бы на соседку доносить. И наоборот. Зачем терзать и других, и себя, если можно просто говорить, что положено. А чего не положено, не говорить. И без того понятно.

Теперь время шло рывками. То быстро, то медленно. Она пыталась представить, каково Ерёмушке под землёю. Темно, и здесь темно. Страшно? Ерёмушка рассказывал, что он сидит в тёплой, уютной каморочке на мягкой лежанке, ничего не делает, только мечтает. Если что вымечтает, расскажет большаку, или покажет, но это совсем не опасно. Рудовидец опасность чувствует, как и руду, дар и на это дан тоже.

Поутру она опять сходила к соседке, обменялась положенными словами и вернулась. Вспомнила, что давно не ела, но отчего-то и не хотелось, душа приняла только хлеба ломоть. Заболела? Но ни озноба, ни резей не чувствовала, и дышала свободно. Ерёмушка вот кашляет иногда, но ведь все дети иногда кашляют.

В полдень зазвонил большой рудничный колокол, зазвонил весело, бойко, чтобы не пугались, а наоборот, радовались: всё хорошо. То ли на фронте большая победа, то ли на руднике.

Марья гадать не стала, сил не было. Соседка успела убежать, пришлось на рудник идти одной. Не то чтобы совсем одной, были и попутчицы, но какие ссыльняшки попутчицы?

У конторы народу собралось дочерна, словно проталина воронежская. Лица радостные, ждут.

Она нашла соседку. Та подтвердила: говорят, мол, гнездо открылось, большое. Кому открылось, не сказала, но Марья знала: Ерёмушке, кому ж ещё.

Распахнулись ворота, вышли рудокопы, неспешные, тихие. Не от чинности, просто устали очень. Ребятишки шли тоже небойко, иных и шатало.

Соседка подбежала к Ванятке, взяла за руку и повела в сторонку. Мельком взглянула на Марью, но Марье хватило. И когда к ней подошли конторщики и начали говорить жестяные слова о праве на подвиг, о счастье отдать жизнь за святое дело, о том, что Отечество никогда не забудет верных сынов, она только растерянно улыбалась и кивала, а в голове сквозь нарастающий шум звучал чужой, но почему-то знакомый голос: «Свободна! Теперь свободна!»