— Ведь я не как другие, не кричу, пальцем не трогаю, наоборот. И ко мне люди тоже с пониманием, для них ведь стараюсь, каждому дома лишний ломоть не помешает, ведь верно?

— Конечно, дядя Коля.

— Вот и ты принесёшь, мамка, небось, обрадуется, кормилец вырос.

— Обрадуется, дядя Коля.

Наконец они дошли до каморки.

— Видишь, как хорошо мы устроили местечко. И не дует ниоткуда.

— Очень хорошо, дядя Коля. Так я посижу.

— Посиди, Ерёмушка. Артель на тебя надеется, — и он прикрыл дощатую дверцу.

В каморке действительно не дуло. Пара прикопилось — туча, он валил и валил с куска Старой Жилы. Пахло грозою.

В углу лежал ворох дерюг. Ерёмка разложил парочку на новом месте, свернув в три слоя, сел, вышло удобно.

Большак ушёл, кашель его потерялся в далёком шуме ветродуя.

В голове зазвенел колокольчик, серебряный, чистый.

Начинается.

Пальцы будто иголочками протыкают, но не больно, щекотно. Пар, окружавший его, покраснел, стал малиновым, в клубах проступили лица, морды…

Первая ступенька. Мороки.

Одна из морд выступила вперёд, посмотрела внимательно на него. Шушунок. Он — морок общий, встречали его и в других местах, даже, говорят, старшие видели, хотя они мало чего видеть могут.

В глазах Шушунка блеснул огонёк, блеснул, и погас. Ушёл медведик.

За ним пропали и другие.

Туман рассеялся.

Он начал — видеть…

2

Ларионов перечитал шифрограмму в третий раз. Немыслимо. Обеспечить к очередной отправке партию русина в количестве одиннадцати фунтов сорока семи и трёх четвертей золотника. Особенно бесили идиотские «три четверти». Вот-де как точно мы спланировали, высоко сидим, далеко глядим, ни крошечки не упустим.

Две недели сроку — собрать эти фунты и золотники. Да где же их собрать? По всем сусекам скреби не скреби, а больше восьми фунтов не наскрести. Семь фунтов плановых, и один чрезвычайный, что берёгся на такой вот случай. Откуда же ещё взять три с лишком?

Он, конечно, соберёт рабочую думку. Станет требовать, грозить, объявит декаду ударного труда, пообещает за перевыполнение плана всякие блага. А какие — всякие? Лучших из лучших перевести в вольнопоселенцы? А что обещать вольным? Медали, ордена? Обещать можно и нужно, но только обещания в русин не всегда переходят. Такая вот диалектика.

Столица будет действовать как обычно. Жать и давить, давить и жать. Но тут даже не математика — арифметика. Аффинажный цех даёт двенадцать золотников русина в сутки. Второй цех никак не откроется, да и откроется, толку чуть: где для него взять руду? Решения о расширении добычи русина приняты на самом верху, указ подписан Императором, вот только месторождение о том не знает, новых жил не показывает. Можно и тысячу, и десять тысяч человек под землю послать — никакой уверенности, что обернётся отдачей, нет. И ведь пошлют, непременно пошлют, но раньше будущего лета не получится. До будущего лета дожить нужно. А фунты требуют сейчас. Сверхсрочно.

На жилу кричать бесполезно, да и уговаривать тоже не больно удаётся. Остаётся надеяться на чудо.

Чудо зовется гнездом. Скоплением русиновых самородков. Основатель рудника, Всеволод Николаев, разом добыв семь с половиной фунтов, получил прозвище «Всеволод — Большое Гнездо», монаршую благодарность и графский титул в придачу.

Елене очень хочется вернуться в Петербург графиней Ларионовой. А ему — просто вернуться в Петербург. Чья мечта смелее?

Ларионов обошёл показной стол, разглядывая макет рудника. Рудник с высоты птичьего полёта. Но редко летают здесь птицы. Очень редко. Сюда только за смертью птицам прилетать.

— Виктор Иванович, доктор Хизирин пришёл, — доложила Софочка. Он ей так и наказал: придёт — доложить сразу, не выдерживать Хизирина в приёмной ни минуты лишней. Нет их, лишних минут. Но сейчас пожалел: пусть бы подождал лекарь часок-другой, глядишь, и легче бы стало.

Да вряд ли. Не станет.

— Проси, — сказал он, усаживаясь за рабочий стол.

Хизирин, видно, робел. Лицо бледное, глаза бегают, пальцы сжаты в кулачки, чтобы не видели, как дрожат.

— Проходите, проходите, — Ларионов даже не сделал вида, что привстаёт. — Я вас вызвал по поводу июльского доклада. Вашего июльского доклада.

— Да-да, — нервно ответил Хизирин, если бессмысленное «да-да» можно считать ответом.

— Значит, вы предлагаете сделать упор на детях?

— На рудовидцах, — поправил доктор.

— Есть разница?

— Практически нет, — признал доктор. — Впрочем, если расходовать ресурс экономно, дети, по крайней мере их часть, станут взрослыми, и тогда на руднике будут полноценные совершеннолетние рудознатцы.

— Но почему дети способны чувствовать руду, а взрослые нет?

— Взрослые в рудник попадают уже взрослыми. Навыки же рудовидения развиваются до десяти, много — до четырнадцати лет. Один рудовидец стоит дюжины рудокопов. А если использовать его возможности по максимуму, то и дюжины дюжин.

— Почему же не используем? — спросил как бы невзначай Ларионов.