– Извини… Скажем так: эта фигура представляла собой женское божество – покровительницу умерших, а значит, потустороннего мира, и воплощала религиозный идеал, восходящий к богиням-матерям Киклад и Крита, с которыми были связаны три очень важных понятия: жизнь, смерть и возрождение. Так лучше?

– Пока да… И вернемся к делу: при чем здесь, черт возьми, Дионис? – нетерпеливо рявкнула Мара.

– Со временем Богиня-Мать была заменена мужскими фигурами, которые лучше представляли мужскую функцию в изменившихся социальных структурах этих народов… Вы знаете, что такое тавропротомы?

– Бычьи рога, – ответила Ева.

– Именно. Бык является наиболее распространенным животным в сардинском неолитическом искусстве и религии, прежде всего благодаря протомам, найденным в домус-де-янас[77], на некоторых менгирах, в пещерах и подземных гробницах и так далее. А речь идет о четырех тысячах лет до нашей эры, то есть о времени задолго до прихода на остров культа Диониса.

– Все это, конечно, очень интересно, но…

– Я постараюсь быть кратким, Мара. Эта Богиня-Мать, представленная в основном луной, с течением времени все чаще считалась сосуществующей с другой энергией, очень важной для земледельческих общин: с солнцем, которое отождествлялось с быком, животным, настолько священным для протосардинцев, что оно почти представляло собой в их глазах союз между человеческой и божественной природой.

– В смысле? – нетерпеливо спросила Раис.

– Характеристики сардинского карнавала прямо ведут к культу Быка, практикуемому с эпохи неолита во всех обществах древнего Средиземноморья. Бык был символом жизненной силы и плодородия. Однако это не помешало ему стать жертвой в честь Богини. Обряд имел апотропическую[78] функцию. Он практиковался для защиты от злых духов и ради плодородия… Дионис был богом растительности и плодородия, как мы уже говорили, и он умирал и возрождался каждый год, как и природа. Как вы думаете, каким животным он был представлен?

– Перестань строить из себя всезнайку и закругляйся, – настаивала Раис.

– Не обращай на нее внимания, Ева. Она соображает быстрее тебя и меня, поверь мне… Итак, я говорил, что во время празднеств в его честь в Элевсине, в Древней Греции, жертву заживо разрывали на куски, чтобы напомнить о гибели бога – согласно греческой мифологии, Диониса заживо пожирали титаны – в обряде, инсценировавшем его воскрешение. Он был жестоким и кровожадным богом, превратившимся с годами в бога опьянения и экстаза. Его последователи верили в жизнь после смерти и жаждали выйти из своего тела и стать одержимыми им. Они делали это с помощью танца, музыки, секса, вина и…

– Кровавых жертв, – опередила его Кроче.

– Именно так. Подобно дионисийским обрядам, сардинские карнавалы, праздники с сильным племенным колоритом, прославляют жертву. Само название карнавала на Сардинии, carrasegare или carresecare, напоминает о жертвоприношении, потому что carre ‘e segare означает «живая плоть, которую нужно разделить».

Ева Кроче бросила пытливый взгляд на коллегу; та незаметно кивнула, подтверждая слова Морено.

– Философ Гераклит утверждал, что Дионис и Аид, царь подземного царства, – одно и то же божество, удвоенное и разделенное. Практически то же самое Геродот говорил о Дионисе и Осирисе. Но всем его немая и дикая сила представлялась быком. На Сардинии его стали называть по имени Маймоне, отождествляя с богом дождя.

– Но зачем ему человеческая жертва? – спросила Раис.

– Обряд предполагает принесение жертвы божеству, чтобы вступить с ним в контакт. Кровь жертвы – это то, что устанавливает контакт. Если нет крови, нет контакта со священным, с божественным.

– Значит, здесь, на острове, в древности приносили людей в жертву? – удивленно спросила Ева.

Глава 28

Капитана, Куарту-Сант-Элена

Грация Лой закончила прибираться на кухне и села в беседку в саду. На несколько минут она растворилась в этом бирюзовом фарфоровом небе, но затем ее мысли вернулись к мужу и двум полицейским. С тех пор, как он рассказал ей о Маре и Еве и о новом отделе нераскрытых убийств, Грация лелеяла надежду, что Морено наконец сможет выплеснуть весь свой ужас на кого-то другого. Грация устала: эти преступления перевернули их жизнь. С 1975 года Морено никогда уже не был прежним. Этот ужас как будто укоренился в нем, преобразил его, породив навязчивую потребность докопаться до истины, как будто эти девушки были его кровными родственницами. Но ведь они ими не были. Грация хотела, чтобы он это понял, однако не тут-то было. После нескольких попыток заставить его отказаться от миссии она сдалась, понимая, что уже слишком поздно.

«Он заболел из-за этих убийств, и никто меня не сможет в этом переубедить, – подумала она. – В этих смертях есть что-то мрачное, сверхъестественное. Как будто над этими девушками висит проклятие».

Даже отсутствие поддержки в отделе и саботаж со стороны коллег и начальства не заставили его отказаться от своих убеждений.

«Даже моя любовь», – не без горечи подумала Грация.