Я быстро скользнул взглядом по мониторам, на этот раз по рамкам, а не по самим экранам. Знаете ведь, как собственное имя буквально выпрыгивает на тебя из печатного текста, выхватывается ухом, когда его произносят по телевизору или за соседним столиком в кофейне? Так вот, со мной такого не произошло. Я прочел «МИРАНДА», «ДЖУН», «РАЛЬФ», «ФЛОРА» и все никак не находил себя и уже душа ушла в пятки — я решил, что мне одному не досталось наблюдателя. Как будто я перенесся в Осни — вечно отстраняемый, ненужный, если и возьмут в команду, то последним. Но вот же мое имя. Четкие металлические буквы, они выпрыгнули на меня так, словно не вдавлены были в рамку, а сделаны выпуклыми, рельефными.

Я понял, почему не сразу увидел эту надпись.

Я пропустил ее потому, что ожидал увидеть более длинную. «ЛИНК».

Не «Линкольн» — «Линк».

Я похолодел — я все понял наконец, и кровь в моих жилах оледенела.

Я повернулся спиной к монитору, возвратился к лестнице и на этот раз поднялся до самого верха. После прохлады рядом с кондиционером теплый ночной воздух окутал меня словно одеялом. Со света я сначала ничего не видел. Двинулся во тьму, руками нащупал гладкое псевдодерево пальмы. Две недели назад я сбил с нее зеленый кокос — Уилсона, — однако второй остался на месте, висел высоко над моей головой, в его брюхе жужжала, как насекомое, камера, где-то внутри горел красный огонек — маленькое жаркое сердце.

Громко, отчетливо, чтобы они уж точно разобрали каждое слово, я произнес на камеру:

— Мам, пап, я хочу домой — прямо сейчас.

Диск седьмой

Послание в бутылке

(«The Police»)

Стинг (1979)

47

Собеседование

Отделение бихевиористики Оксфордского университета — сплошь сталь и стекло. Ничего общего с островом, и не так-то легко переключиться после того, как три месяца жил в дикой природе. Но вот я сижу под ярким флуоресцентным светом, а не под солнечными лучами, и вместо шепота прилива — приглушенное жужжание кондиционера. Похоже на Зону 51, куда отвозят героев кинофильма после встречи с инопланетянами. В комнате ничего нет, кроме стола и двух пустых стульев, да еще торчит у двери парень в черном костюме с галстуком. Стоит и молчит. Готов поклясться: у него в ухе маленький передатчик, как у охранников обычно бывает.

Входят мама и папа. Они не обнимают меня со слезами на глазах, как в тот день, когда за нами прилетел вертолет. Они с улыбкой говорят: «Привет, Линк» — и садятся — все строго профессионально. Одеты они, как всегда: мама в платье-«варенке», подол обшит крошечными зеркалами, папа в рубашке с огромным воротником из материала, который, похоже, лучше не подносить к огню. Все остальные в этом заведении носят либо костюм, либо лаборантский халат. А мои родители, возглавляющие проект «Уитлон», могут себе позволить одеваться как вздумается. И с виду ничем не отличаются от прежних. Это я изменился.

— Когда меня отпустят домой?

— Скоро, — сказала мама. — Сначала нужно провести собеседование. Тебе здесь не нравится?

Нормально. Похоже на хорошую гостиницу. Просто я хотел уже оказаться у себя дома, в своей комнате.

— Все в порядке.

— Наверное, у тебя есть вопросы? — мягко намекнула мама. Вопросов целый вагон. Но из всего, о чем не терпелось спросить — что за эксперимент, какую роль они в нем играли, зачем вообще задуман этот проект «Уитлон», — я выпалил нечто третьестепенное:

— Что случилось с моим зубом?

— Мы с твоим отцом долго над этим думали, — сказала мама. — Даже обсуждали, не придется ли вытаскивать тебя из эксперимента. В целом ты был совершенно здоров. Диспансеризация в школе — помнишь, ты проходил ее перед экзаменом? — не обнаружила никаких проблем.

Я помнил — все мы в начале летнего семестра выстроились перед медицинским кабинетом. Когда очередь дошла до меня, выяснилось, что в кабинете находится не только школьная медсестра, но и два каких-то врача. Тогда я отметил, что мы проходили довольно тщательный осмотр, с ЭКГ и проверкой на всякой аппаратуре, но решил, что для Осни это норма, школа ведь со спортивным уклоном и к тому же супербогатая.

— Единственной проблемой с твоим здоровьем был зуб. Мы пытались, если помнишь, — слегка улыбнувшись, добавила мама, — отправить тебя к дантисту.

Еще бы не помнить: мама гвоздила меня чуть ли не каждый день.

— Но ты упорствовал. И когда на острове мы увидели, что ты стал плохо спать по ночам, мы его вырвали.

— Вы его вырвали.

— Конечно, не мы сами. Наша команда стоматологов. Они провели операцию, дали тебе новокаин и антибиотик широкого спектра. На самом деле тебе еще целую неделю давали новокаин во сне. Это было непросто, ведь ты все еще оставался в лагере. Было бы намного легче, если бы к тому времени ты перебрался в Белый дом.

Я поежился — выходит, они знали (конечно же они знали), как я назвал свою пещеру. Мне захотелось сменить тему.

— У вас был там дантист? В бункере?

Припомнился тихий гул и белый свет из-под двери с надписью «Проект „Уитлон“».