Читаем Остров полностью

Соблазн вернуться был велик. Ведь в темноте, чего доброго, легко упасть и разбить физиономию.

Но я все же не повернул. Старался идти мелкими шажками, часто пригибаясь, чтобы, в случае чего, не так высоко было падать, и выставив обе руки вперед, чтобы успеть опереться на них при падении.

Так что двигался я крайне медленно.

Несколько раз я все-таки упал — посбивал ладони и колени, но больше ничего серьезного.

Часто останавливался передохнуть — выпрямлялся и потягивался, чтобы разработать напряженные мышцы. Затем вновь пригибался и продолжал свой путь. Но, несмотря на эти остановки, хождение враскорячку истощило мои силы, и у меня ныло все тело. Так что, в конце концов, я решил рискнуть и окончательно выпрямиться.

Идти в полный рост было намного приятнее.

Падать я не перестал, и падения были более болезненными, но я вроде как гордился собой. Так что больше не сгибался и даже ускорил шаг.

Иногда мне казалось, что вместе со мною ночными джунглями пробираются Билли, Кимберли и Конни. Просто я не мог их видеть, но они были рядом: впереди меня, позади, бок о бок со мной брели по ручью.

Иногда я чувствовал себя одиноко.

Хуже, чем просто одиноко. В подлинном одиночестве можно обрести тишину и покой. Самый худший вид одиночества — это не то состояние, когда ты совершенно один, а когда ты в обществе и это общество — невидимый незнакомец, реальный или воображаемый, подкрадывающийся к тебе в темноте. И некому тебе помочь. И некуда бежать. И все, что ты можешь, — это идти вперед и надеяться на лучшее.

От подобного одиночества спина превращается в муравейник и волосы встают дыбом. Ощущение такое, словно тебе влезли ледяной рукой в штаны.

Примерно так я и чувствовал себя, почти на ощупь пробираясь вверх по ручью прошедшей ночью.

Периодически.

Дрожа от леденящего ужаса, когда накатывало одиночество.

Нежась в тепле и безопасности, когда мне казалось, что женщины рядом.

Словно колебания маятника. Я отдавал себе отчет в том, что это была всего лишь игра моего воображения, но не мог ничего с этим поделать.

Иногда был готов визжать от страха и бежать куда глаза глядят.

Но проходило какое-то время, и я вновь оказывался в компании своих милых дам. Тогда темнота теплой ночи становилась мне лучшим другом.

К лагуне я подходил в наилучшем расположении духа.

Подняв глаза, я увидел залитую лунным светом плоскую глыбу валуна, на котором несколько дней назад лежала Кимберли, обозревая лагуну в поисках следов Тельмы и Уэзли. Взобравшись на него, я улегся на том же самом месте, с которого вела наблюдение Кимберли. Прильнув к камню, я жадно впитывал просачивающееся через рубашку и шорты тепло.

Она была со мной. Это ее тепло согревало меня. Во всяком случае, таковы были мои ощущения. И пускай все происходило лишь в моей голове, но это еще не повод для того, чтобы гнать эти ощущения прочь.

Лежа на валуне, я медленно осматривал лагуну. Местами она искрилась серебряными россыпями лунного света. Но преобладающим цветом был черный.

Чернота эта вовсе не была угрожающей. Напротив. Меня безудержно влекло к ней. Я просто сгорал от нетерпения.

Тогда я сказал себе, что пришел не для того, чтобы искупаться в лагуне, а чтобы отыскать женщин.

Поискать их на дальнем берегу лагуны, над водопадом и выше по течению, там, где мы были в последний раз вместе. Здесь я их точно не найду. Может, и там тоже, но начинать следовало именно оттуда.

Но, чтобы туда добраться, надо было пересечь лагуну.

Поднявшись на ноги, я огляделся вокруг. Ни мерцающего огонька костра, ни иных признаков человеческого присутствия я нигде не заметил. Тогда я стал прислушиваться. Только звуки, издаваемые птицами и насекомыми, да еще самые обычные лесные крики и рулады (одному Богу известно об их происхождении), я тихий плеск водопада на другом берегу лагуны.

На черный бархат водопада, окаймленный внизу грязно-серой бахромой пены, словно кто-то швырнул горсть серебряных монет.

Мне захотелось встать под его упругие струи, всем телом ощутить лагуну и ночной воздух, скользить обнаженным в черной воде.

Я снял рубашку, кроссовки и носки.

За ними последовали шорты. Теперь на мне больше ничего не было. Присев на корточки, я аккуратно положил их на камень и достал из правого переднего кармана бритву.

И, хотя мне хотелось чувствовать себя в воде совершенно свободно — чтобы и в руках ничего не было — внезапно у меня исчезло желание расставаться с бритвой. Ее могли украсть. Или я мог наткнуться на Уэзли или Тельму. А без бритвы как защищаться?

Прикинув все возможные варианты, я надел правый носок и засунул бритву в него.

Получалось точно так же, как было с армейским ножом Эндрю, с которым я лазил на дерево, чтобы обрезать Кита. Нахлынули воспоминания. Прошло уже более недели, но мне вдруг показалось, что это произошло только что. Я снова почувствовал то дерево, увидел висящего Кита…

— Не думай об этом, — приказал я себе, и, хотя это было сказано едва слышно, звук собственного голоса заставил меня вздрогнуть.

Кто еще мог бы его услышать?

Выпрямившись во весь рост, я поглядел по сторонам.