После этого ситуация наконец изменяется: зрители получают возможность вмешаться в дело или по крайней мере потрогать руками остатки памятника. На пьедестале с четырех сторон закрепляют красные знамена, и люди взбираются на него по приставным лестницам. Простые граждане могут на мгновение почувствовать себя суверенными властителями: «все наперебой стремились взобраться наверх и хоть минуту побыть на пьедестале»[1558]. Так в очередной раз проявляется тот «революционный протагонизм», который впервые возник в 1792 году. К историческим жестам прибавляются и жесты трансисторические: казнь изображения свергнутого государя[1559]. Статуя Наполеона при падении лишается головы. Ее размеры и форма изумляют очевидцев. «Как! — восклицает Реклю. — Этот мнимый римский император, которого считали таким великим, совсем мал! А какое у него отвратительное, уродливое лицо!»[1560] Затем наступает пора ритуальной казни: граждане плюют в бывшего кумира и пинают его ногами[1561]. Очень скоро народ оттесняют подальше, чтобы придать иконоборческому празднику более цивилизованный вид. Тем не менее самые проворные, несмотря на бдительный надзор федератов, забирают на память обломки — профанные реликвии уничтоженного прошлого[1562]. Максим Вюйом даже в ссылке бережно сохранял «болт, которым был привинчен Цезарь»[1563]…

Некоторые из этих жестов присвоения были запечатлены в иллюстрациях, причем, в отличие от прежних революций, от этой остались фотографии (хотя и не моментальные)[1564]. Брюно Браке воспроизвел все этапы обрушения колонны в настоящем фоторепортаже[1565]. Время выдержки — две секунды — не позволяет запечатлеть мимолетное движение; поэтому фотографируемые должны добровольно замереть, а может быть, даже принять те позы, какие предпишет фотограф. Группы, увековеченные на фотографиях Браке — от скромной супружеской пары до четырех десятков человек, — либо окружают пьедестал, либо склоняются над статуей императора, как если бы желали лучше обозначить свою власть над безжизненным кумиром. Во всех случаях остатки памятника образуют ироническую изнанку обычного декора фотостудии с ее искусственной колонной. Суверенный народ подмял под себя руину. Важно не столько засвидетельствовать разрушение, сколько «вписать в историю лица и положения»[1566]. На одной из этих фотографий портретируемые позируют среди фашин, обломков и канатов, причем фрагменты колонны лишь угадываются. В одном и том же кадре соседствуют федераты, моряки, члены коммунального правительства (можно узнать Эжена Потье, депутата от второго округа: он стоит на одной из каменных глыб), несколько буржуа в цилиндрах, двое мальчишек и одна женщина. Одни пожимают друг другу руки, другие поднимают руку вверх с торжествующим видом: кажется, что в этом пространстве, отныне посвященном «всемирному братству», город возвращает себе власть над самим собой (ил. 23). На другой фотографии, сделанной позже, на первом плане лежит кумир — статуя императора (ил. 24). Изображение на заднем плане смазано, потому что фотографируемые не позировали, но можно предположить, что толпа, стоящая за веревочным ограждением, — смешанная, состоящая и из мужчин, и из женщин. Фотография сделана, по-видимому, на следующий день после сноса колонны — и на ней народ вновь превратился в простого зрителя.

Ил. 23. Брюно Браке. Вандомская площадь после разрушения Вандомской колонны

Ил. 24. Брюно Браке. Вандомская колонна низвергнута

Иконоборчество в храмах: разоблачение, выпускание пара, апроприация, 1871

Другой, очень существенный аспект иконоборчества времен Коммуны достоин нашего внимания, хотя природа его не только политическая[1567]. Период Коммуны стал периодом острого религиозного кризиса; коммунары поспешно (2 апреля 1871 года) приняли декрет об отделении Церквей от государства, и правление их сопровождалось множеством святотатственных жестов: разрушением религиозных знаков, картин, статуй, церковной утвари, склепов и т. д. На разных парижских монастырях и приходах это сказалось очень по-разному: согласно разысканиям Стефана Риаля, примерно половина мест отправления католического культа была либо «осквернена», либо «вандализирована»[1568] в два этапа: в начале апреля и в конце мая. Эта разнородная картина — результат целого клубка противоречивых инициатив, плод действия конкурирующих властных структур, следствие конфликтов между коммунарами, по-разному понимающими свободу вероисповедания. Не стоит сбрасывать со счетов и роль отдельных личностей; это прежде всего немногочисленные вольнодумцы — заклятые враги «святош». Один из них — рисовальщик, ставший специальным комиссаром префектуры полиции, Бенжамен-Констан Ле Муссю, которого версальский источник описывает как человека, который «разоряет церкви, оскверняет могилы, ворует драгоценные святыни»; он прямо или косвенно участвовал в обысках и «осквернении» как минимум восьми парижских церквей[1569].