Читаем Ориентализм полностью

Сарацин действительно хвастается тем, что ведет свою родословную от Иблиса, мусульманского Люцифера. Но действительно любопытен не тот неубедительный историзм, с помощью которого Скотт делает сцену «средневековой», позволяя христианам нападать на мусульман теологически, чего европейцы XIX века уже не делали (хотя порой случалось и такое); скорее, это снисходительная высокомерность осуждения целого народа «вообще», смягченная ледяным «я говорю не только о тебе самом».

Скотт, однако, не был знатоком ислама (хотя Г. А. Р. Гибб, который был им, хвалил «Талисман» за понимание ислама и Саладина[432]) и позволял себе значительные вольности в отношении роли Иблиса, превращая его в героя для правоверных. Познания Скотта, вероятно, проистекали от Байрона и Бекфорда, но здесь нам достаточно отметить, насколько сильно общий характер, приписываемый Востоку, мог противостоять как риторической, так и экзистенциальной силе очевидных исключений. Это похоже на то, как если бы, с одной стороны, существовала некая корзина под названием «Восток», в которую бездумно сваливали бы все авторитетные, анонимные и традиционные западные подходы к Востоку, в то время как, с другой стороны, в соответствии с анекдотической традицией повествования можно было бы тем не менее рассказывать об опыте пребывания на Востоке и общения с Востоком, который с этой, в общем полезной, корзиной ничего общего не имеет. Но уже сама структура прозы Скотта демонстрирует более тесное переплетение одного с другим. Поскольку общая категория заранее предлагает конкретному экземпляру ограниченную территорию, на которой он может действовать: каким бы сильным ни было конкретное исключение, как бы ни был способен отдельный восточный человек выйти за пределы ограничивающих его пределов, он в первую очередь восточный, во вторую – человек и, наконец, снова восточный.

Такая общая категория, как «восточный», способна к весьма разнообразным вариациям. Увлеченность Дизраэли Востоком впервые проявилась во время поездки на Восток в 1831 году. В Каире он писал: «Мои глаза и ум всё еще ослеплены величием, столь мало согласующимся с тем, как мы его изображаем»[433]. Всеобщее величие и страсть вдохновляли на возвышенное понимание вещей и на нетерпимость к реальной действительности. Его роман «Танкред» насквозь пропитан трюизмами о народах и географии; всё дело в народе, утверждает Сидония, и настолько, что спасение можно найти лишь на Востоке и лишь среди его народов. Там, к примеру, друзы, христиане, мусульмане и евреи запросто ведут задушевные беседы, потому что – тут кто-то острит – арабы – это просто евреи на лошадях, а в душе они все – восточные люди. Соответствия выстраиваются между общими категориями, а не между категориями и их содержанием. Восточный человек живет на Востоке, он живет в восточной непринужденности, под властью восточного деспотизма и чувственности, проникнутый чувством восточного фатализма. Такие разные писатели, как Маркс, Дизраэли, Бёртон и Нерваль, могли вести между собой длительную дискуссию, используя все эти общие положения как бесспорные и вместе с тем осмысленные.

С разочарованием и обобщенным – если не сказать шизофреническим – взглядом на Восток обычно связана еще одна особенность. Став обобщенным объектом, Восток может выступать иллюстрацией определенного рода эксцентрики. Хотя отдельный восточный человек не может поколебать или нарушить общие категории, наделявшие его странность смыслом, его странностью, тем не менее, можно наслаждаться ради нее самой. Вот каким предстает Восток в описании Флобера: