Читаем Ориентализм полностью

Надеюсь, что на некоторые из этих вопросов в неявной форме я уже дал ответ, но позволю себе сказать об этом еще несколько слов в более явной форме. Как я уже говорил, ориентализм ставит под вопрос не только саму возможность не политизированной науки, но также и выгоду от слишком тесных связей между ученым и государством. Я думаю, также очевидно, что обстоятельства, способствующие сохранению ориентализмом его лидирующего положения как типа мышления, в целом сохранятся, и это довольно удручающе. Однако сам я надеюсь, что ориентализм не всегда будет оставаться столь бесспорным в интеллектуальном, идеологическом и политическом отношении, каков он сейчас.

Я бы не взялся за книгу такого рода, если бы не верил, что существует наука, которая не так испорчена или, по крайней мере, не так слепа к человеческой реальности, как та, о которой я в основном веду речь. Сегодня множество исследователей работает в таких областях, как исламская история, религия, цивилизация, социология и антропология, и их труды имеют большую научную ценность. Проблемы начинаются тогда, когда цеховая традиция ориентализма берет верх над недостаточно бдительным ученым, чье индивидуальное сознание не может противостоять слишком глубоко укорененным в этой профессии прописным истинам. Тем больше вероятность, что интересные работы будут написаны учеными, которые сохраняют верность дисциплине, заданной интеллектуально, а не такому «полю», как ориентализм, заданному канонически, имперски или географически. Прекрасным примером такого рода является антропология Клиффорда Гирца[1088], чей интерес к исламу носит дискретный и конкретный характер, достаточный, чтобы определяющим для него стали изучаемые им отдельные общества и проблемы, а не ритуалы, предрассудки и доктрины ориентализма.

С другой стороны, ученые и критики, выученные в ориенталистской традиции, вполне способны освободиться от старых идеологических пут. Образование Жака Берка и Максима Родинсона в этом смысле соответствует наиболее строгим критериям, однако их исследования даже самых традиционных проблем полны энергии, обусловленной высоким уровнем их методологической осознанности. Если исторически ориентализм всегда был слишком самодовольным, слишком замкнутым, слишком позитивистски уверенным в своих методах и предпосылках, то единственный способ открыться тому, что изучаешь на Востоке и о Востоке, – осознанно критически пересмотреть методологию. Именно это отличает Берка и Родинсона, каждого по-своему. В их работах можно найти, во-первых, чуткость к лежащему перед ними материалу, постоянное уточнение собственной методологии и практики и постоянное стремление соотносить свою работу больше с материалом, нежели с доктринальными предрассудками. Конечно, Берк и Родинсон, как и Абдель-Малик и Роджер Оуэн, прекрасно понимают, что изучение человека и общества – будь то восточное общество или нет – лучше всего проводить в широком поле всех гуманитарных наук. А потому эти ученые выступают как критически настроенные читатели и ученики того, что происходит в других областях. Интерес Берка к недавним открытиям в структурной антропологии, внимание Родинсона к социологии и политической теории, Оуэна – к экономической истории способствуют внесению корректив из других современных наук о человеке в исследование так называемых проблем Востока.

Но всё это не отменяет того, что даже если мы отвергнем ориенталистское деление на «них» и «нас», сегодня в гуманитарную науку мощно вторгаются политические и идеологические реалии. Этого никто не в состоянии избежать: если не разделять на Восток – Запад, остается деление на Север – Юг, на имущих – неимущих, империалистов – антиимпериалистов, белых – цветных. С этим невозможно справиться, просто сделав вид, что этого не существует. Напротив, современный ориентализм преподает нам хороший урок интеллектуальной нечестности и маскировки этой проблемы, лишь упрочившей эти противопоставления. Тем не менее «прогрессивная» наука с ее открытой полемикой и верным настроем и легко может выродиться в догматическое забытье: не лучшая перспектива.