Читаем Ориентализм полностью

Приверженность либеральной Европы XIX века подобного рода репрессивным идеям может казаться загадочной, если не принимать во внимание, что привлекательность таких наук, как лингвистика, антропология и биология, была обусловлена их практическим, основанным на опыте – ни в коем случае не спекулятивным или идеалистическим – характером. Конечно, семиты Ренана, как и индоевропейцы Боппа, были искусственно сконструированным объектом, но это считалось логичной и неизбежной протоформой, дающей возможность научно изучать и эмпирически анализировать данные конкретных семитских языков. К примеру, стараясь выявить прототипический, примитивный лингвистический тип (как и культурный, психологический и исторический прототип), они также предприняли «попытку определить исходный человеческий потенциал»[838], из которого единообразно развиваются все характерные варианты поведения. Теперь такая попытка была бы невозможна, если бы при этом также не считалось – в терминах классического эмпиризма, – что тело и душа являются взаимозависимыми реалиями и они изначально определены заданным набором географических, биологических и квазиисторических условий[839]. Из этого положения, которое само местное население не могло ни понять, ни осознать, выхода не было. Уклон ориенталистов в древность был подкреплен подобными эмпирическими идеями. Во всех своих исследованиях по «классическому» исламу, буддизму или зороастризму они ощущали себя, по признанию доктора Кейсобона из романа Джордж Элиот, подобно «духам прошлого, скитающимся по миру и пытающимся воссоздать его таким, каким он был раньше, невзирая на разрушения и искажающие веяния»[840].

Будь подобные представления о лингвистических, цивилизационных и, наконец, расовых характеристиках всего лишь одной стороной академических дебатов среди европейских ученых, обо всем этом можно было бы забыть, как о малозначительной пьесе для чтения. Однако и формат этих дебатов, и их содержание получили широкое распространение. В культуре конца XIX века, как отмечал Лайонел Триллинг[841], «расовая теория, подпитываемая растущим рационализмом и ширящимся империализмом, поддерживаемая неполноценной и плохо усвоенной наукой, была почти непререкаемой»[842]. Расовая теория, взгляды на происхождение и классификацию примитивных народов, декаданс модерна, прогресс цивилизации и судьба белых (или арийских) народов, потребность в колониальных территориях – всё это элементы той причудливой амальгамы науки, политики и культуры, которая почти без исключений была направлена на возвышение Европы и доминирование европейской расы над неевропейской частью человечества. Существовал также консенсус (в соответствии со странно видоизмененной версией дарвинизма, инициированной самим Дарвином) в отношении современных восточных народов, которые считались деградировавшими остатками прежнего величия. Древние, или «классические», цивилизации Востока воспринимали на фоне его нынешнего упадка, но только (а) потому, что белый специалист мог с помощью высокоразвитых научных методов осуществить отбор материала и произвести реконструкцию, а также (б) потому, что лексика широких обобщений (семиты, арийцы, восточные народы) соотносилась не с ворохом выдумок, а с различениями, которые казались объективными и согласованными. Так, мнение о том, что восточные народы могли и чего не могли делать, подкреплялось биологическими «истинами» вроде тех, что содержатся в работах «Биологический взгляд на нашу внешнюю политику» Питера Митчелла[843] (1896), «Борьба за существование в человеческом обществе» Томаса Генри Хаксли (1888), «Социальная эволюция» Бенджамина Кидда (1894), «История интеллектуального развития на пути современной эволюции» (1897–1901) Джона Б. Крозиера и «Биология британской политики» (1904) Чарльза Харви[844]. Считалось, что, если языки действительно отличаются друг от друга так сильно, как уверяют лингвисты, то же самое должно касаться и носителей этих языков – их сознания, культур, потенциалов и даже тел. За этими различениями стояла сила онтологических и эмпирических истин, а также убедительных демонстраций этих истин в исследованиях происхождения, развития, характера и судьбы народов.