Читаем Ориентализм полностью

ассоциируется с долговечностью араба, как если бы тот не был подвержен обычному ходу истории. Парадоксально, но Лоуренсу кажется, будто араб уже исчерпал себя в этой временной неизменности. Колоссальный возраст арабской цивилизации послужил тому, чтобы свести араба к его основным качествам и морально утомить его в этом процессе. В итоге нам остается араб Гертруды Белл: многовековой опыт и никакой мудрости. Как коллективная сущность, араб не накапливает никакой экзистенциальной или даже семантической плотности. Он остается тем же самым, за исключением опустошающей его переделки, о которой упоминает Лоуренс, от начала и до конца «летописей внутренней пустыни». Нам остается только признать, что если некий араб радуется, или если он печалится из-за смерти ребенка или родителя, если чувствует несправедливость политической тирании, этот опыт обязательно подчинен простому, неприкрашенному и упрямому факту, что он – араб.

Примитивность подобного суждения проявляется одновременно на двух уровнях: во-первых, в самом определении – урезанном, – и, во-вторых (согласно Лоуренсу и Белл), в реальности. Такое абсолютное совпадение на самом деле не является простым совпадением. Это возможно только извне, за счет лексики и эпистемологических инструментов, направленных на то, чтобы добраться до сути вещей и не отвлекаться на случайности, обстоятельства или опыт. Такое совпадение – исключительно результат метода, традиции и политики, взятых вместе. Каждый элемент в некотором смысле стирал различие между типом – восточный человек, семит, араб, Восток[837] – и обычной человеческой реальностью, «не контролируемой тайной животного дна» Йейтса, в которой живут все человеческие существа. Ученый отождествляет тип с маркировкой «восточный человек» с отдельным восточным человеком, которого можно встретить на улице. Годы традиции придали разговору на такие темы, как «семитский» или «восточный» дух, определенную легитимность. Политический здравый смысл учит, как замечательно говорит Белл, что на Востоке (East) «всё связано». А потому примитивность Востока (Orient) и была самим Востоком (Orient) – идеей, к которой всякий имевший с Востоком дело или писавший о нем должен был возвращаться как к пробному камню, неподвластному времени и опыту.

Существует прекрасный способ понять всё это в применении к белым агентам, экспертам и советникам на Востоке. Для Лоуренса и Белл прежде всего было важно то, что их ссылки на арабов, или восточных людей, опираются на узнаваемый и авторитетный способ формулирования, который был способен упорядочить отдельные детали. Но откуда, собственно, брались «араб», «семит», «восточный человек»?

Мы уже отмечали, что на протяжении XIX века у таких авторов, как Ренан, Лэйн, Флобер, Коссен де Персеваль, Маркс и Ламартин, обобщения о «Востоке» черпали силу из предполагаемой репрезентативности всего восточного. Каждая частица Востока заявляла о своей восточности (Orientalness) настолько, что признак принадлежности к восточному миру перекрывал всё остальное. Восточный человек был прежде всего восточным, и лишь затем уже – человеком. Столь радикальная типизация была естественным образом подкреплена науками (или дискурсами, как я предпочитаю их называть), которые были направлены вспять и по нисходящей (backward and downward) к категории вида, которая, как считалось, служила онтогенетическим объяснением для каждого члена этого вида. Внутри широкой и массово используемой категории «восточный» были сделаны и более научно достоверные различения. Большинство из них основывалось на языковых типах – например, семитские, дравидские и хамитские типы, – но они довольно быстро получили и разнообразные антропологические, психологические, биологические и культурные свидетельства в свою поддержку. Например, у Ренана понятие «семитский» первоначально было лингвистическим обобщением, к которому он добавил все возможные виды параллелей из анатомии, истории, антропологии и даже геологии. Термин «семитский» можно было уже использовать не только как описание и обозначения: его можно было применить к любому комплексу исторических и политических событий, чтобы свести их к определенному ядру, которое одновременно и предшествует им, и является их неотъемлемой частью. Так, «семитский» – это надвременная и трансиндивидуальная категория, предназначенная для того, чтобы предсказывать отдельные акты «семитского» поведения на основе некоей существовавшей ранее «семитской» сущности, а также с целью истолковывать все стороны человеческой жизни и деятельности в терминах некоторого общего «семитского» элемента.