Читаем Ориентализм полностью

Как ни парадоксально, дистанция между Востоком и Западом на протяжении XIX века сокращалась. По мере того, как коммерческие, политические и прочие жизненные встречи между Востоком и Западом становились всё более частыми (о том, как это было, мы уже говорили), нарастало напряжение между догмами скрытого ориентализма, подкрепляющими его исследованиями в области «классического» Востока и описаниями нынешнего, современного, явного Востока, рупором которого были путешественники, паломники, государственные чиновники и так далее. В какой-то момент времени, сложно точно сказать в какой, это напряжение привело к слиянию двух типов ориентализма. Возможно, и это всего лишь предположение, что подобное слияние произошло тогда, когда ориенталисты, начиная с Саси, стали выступать в качестве консультантов правительств по вопросам современного Востока. Здесь роль получившего специальную подготовку и образование эксперта обрела дополнительное измерение: ориенталиста можно было считать специальным агентом западной власти, поскольку она пыталась проводить определенную политику в отношении Востока. Всякий образованный (и не очень образованный) европейский путешественник на Востоке чувствовал себя представителем Запада, окутанным тьмой. Это можно утверждать о Бёртоне, Лэйне, Даути, Флобере и других крупных фигурах, о которых я говорил ранее.

Открытия западных людей о реалиях явного, современного Востока приобретали всё большую актуальность по мере того, как увеличивались территориальные приобретения Запада на Востоке. Так, то, что ученый-ориенталист объявлял «сутью» Востока, иногда опровергалось, но большей частью всё же подтверждалось, когда Восток становился реальным административным обязательством. Определенно, теории Кромера по поводу восточного человека – теории, заимствованные из традиционного ориенталистского архива, – за то время, пока он управлял миллионами восточных людей, многократно подтвердились. В не-меньшей степени это было верно и в отношении французского опыта в Сирии, Северной Африке и во всех прочих французских колониях. Однако никогда такое слияние скрытой ориенталистской доктрины и явного опыта ориентализма не происходило так стремительно, как после Первой мировой войны, когда Британия и Франция исследовали азиатскую Турцию для того, чтобы ее разделить. Там, на столе, готовый к хирургической операции, лежал «Больной человек Европы» во всей своей немощи, со всеми чертами и топографическими контурами.

Наделенный специальными знаниями ориенталист играл в этой операции неоценимо важную роль. Намеки на эту новую роль ориенталиста как своего рода тайного агента на (inside) Востоке можно угадать в ситуации, когда британский ученый Эдвард Генри Палмер[815] был в 1882 году направлен на Синай, чтобы оценить антибританские настроения и возможности вербовки со стороны восставших под предводительством Ораби. В ходе выполнения задания Палмер погиб, однако ему всего лишь чуть больше не повезло, чем многим другим, выполнявшим аналогичные задания империи; теперь некоторые из подобных серьезных и тонких дел стали доверять и «экспертам» по региону. Более удачливым оказался другой ориенталист – Д. Дж. Хогарт[816], автор знаменитого отчета об исследовании Аравии, удачно озаглавленного «Проникновение в Аравию» (1904)[817]. Во время Первой мировой войны он стал руководителем Арабского бюро в Каире[818]. Было не случайным, что такие люди, как Гертруда Белл, Т. Э. Лоуренс и Сент-Джон Филби – все эксперты по Востоку, – отправлялись на Восток как агенты империи, друзья Востока, авторы политических альтернатив, поскольку они обладали глубоким специальным знанием Востока и восточных народов. Они составили, как однажды назвал их Лоуренс, «отряд» (band) связанный противоречивыми представлениями и личным сходством: яркая индивидуальность, сочувствие и отождествление с Востоком, ревностно хранимое чувство личной миссии на Востоке, утонченная эксцентричность, окончательное неприятие Востока. Для них Восток – это их собственный непосредственный и особый опыт Востока. В них ориентализм как эффективная практика обращения с Востоком обрел свою конечную европейскую форму, прежде чем империя исчезла и передала свое наследие другим претендентам на роль господствующей силы.