Читаем Ориентализм полностью

Классическая работа Лэйна «Нравы и обычаи египтян в первой половине XIX в.» (1836) явилась осознанным результатом работы над рядом произведений и двух периодов пребывания в Египте (1825–1828 и 1833–1835). Понятие «осознанности» (self-conscious) вводится здесь с намерением подчеркнуть, что сам Лэйн предполагал, что его работа произведет скорее впечатление непосредственного и прямого, неприкрашенного и нейтрального описания, тогда как в действительности это был плод существенной редакторской работы (в итоге текст, который он опубликовал, был совершенно не тем, что он написал первоначально), а также разнообразных сопутствующих действий. Ничто в его судьбе и жизненных обстоятельствах, казалось, не способствует занятиям Востоком, за исключением его методичного прилежания и способностей к классическим исследованиям и к математике, что отчасти объясняет очевидную внутреннюю аккуратность этой книги. В предисловии содержится ряд интересных подсказок о том, что же именно он собирался сделать в этой книге. Первоначально он отправился в Египет для того, чтобы изучать арабский язык. Затем, когда он подготовил ряд заметок о современном Египте, «Общество распространения полезных знаний»[619] предложило ему написать систематическую работу о стране и ее обитателях. Из собрания разрозненных наблюдений работа превратилась в пример полезного знания – знания, предназначенного и подготовленного для каждого, кто желает получить представление об основных чертах иностранного общества. Из предисловия ясно, что такое знание должно было неким образом развеивать прежние представления и иметь исключительно действенный характер: здесь Лэйн проявляет себя как тонкий полемист. Прежде всего он должен продемонстрировать, что сделал нечто такое, чего не могли или не сумели сделать до него другие, а затем то, что собранные им сведения одновременно аутентичны и абсолютно верны. Именно это и стало источником его исключительного авторитета.

Пока Лэйн в предисловии разделывается с «Отчетом о народе Алеппо» доктора Рассела[620] (забытая ныне работа), становится ясно, что главную конкуренцию его труду среди всех предшествующих составляет «Описание Египта». И эту работу, упоминание о которой Лэйн ограничил обширной сноской, он высокопарно, с использованием кавычек, именует «великой французской работой» о Египте. Эта работа, отмечает Лэйн, была одновременно и слишком философски обобщенной, и слишком легковесной. А знаменитое исследования) Якоба Буркхардта[621] – лишь собранием египетской народной мудрости, «наихудшим свидетельством морали народа». В отличие от французов и Буркхардта, Лэйн смог погрузиться в среду исконных жителей, жить их жизнью, соблюдать их обычаи, «не возбудив никаких подозрений у чужестранцев в том, что он не тот человек, который имеет право вторгаться в их жизнь». Чтобы избежать обвинений в необъективности, Лэйн идет еще дальше, заверяя, что следовал всего лишь словам Корана и что всегда сознавал собственное отличие от этой совершенно чуждой культуры[622]. Таким образом, пока одна часть личности Лэйна непринужденно скользит по волнам ничего не подозревающего моря ислама, подводная его часть тайно хранит свою европейскую силу для того, чтобы комментировать, приобретать и владеть всем вокруг.

Ориенталист вполне может имитировать Восток, обратное же неверно. Следовательно, всё, что он говорит о Востоке, надо понимать как описание, полученное в результате одностороннего обмена: пока они говорят и действуют, он наблюдает и записывает. Его власть выражалась в том, что он жил среди них открыто как носитель языка, и тайно – как писатель. И то, что он писал, было «полезным знанием», но не для них, а для Европы и ее разнообразных популяризаторских институций. То, о чем проза Лэйна никогда не позволяет нам забыть, так это его «я», местоимение первого лица, пронесенное сквозь обычаи египтян, их ритуалы, празднества, детство, взросление, похоронные обряды, – в действительности оборачивающиеся и восточным маскарадом, и инструментом ориенталиста для улавливания и передачи ценной и по-другому недоступной информации. В качестве рассказчика Лэйн выступает одновременно как экспонат и как экспозиционер, пользующийся двойным доверием и проявляющий двойное стремление к обретению опыта: его восточная сторона обаятельно дружелюбна (или кажется таковой), западная – направлена на получение надежного и полезного знания.