Читаем Ориентализм полностью

xlviii быть хотя бы каким то боком «литературой». Становящийся статус «cultural studies» предполагает еще и третью компоненту — ангажированность, причем ангажированность не надрывную (в стилистике Золя и Сартра), но, напротив, поданную в качестве высшей формы академизма. Ирония зашифровывается в изящной сноске, убийственный сарказм упаковывается в две поставленные встык цитаты, жесткое обвинение формулируется языком учебника математики. Этим инструментарием Саид владел великолепно, хотя иногда все таки срывался на обычную речь взволнован ного и обиженного человека. Последующие мастера «постколониальных», «гендерных» и прочих «таких» дисциплин xlix доведут это искусство до совершенства — но учились они, в частности, у «Ориентализма»… Все это, повторяем, не отменяет научного статуса книги. Не отменяет его и то, что сам Саид однажды назвал свое сочинение «памфлетом». Научный памфлет — да, что то вроде этого. Впрочем, памфлет — вполне определенный жанр. По Брогкаузу и Ефрону, «вид политической литературы, брошюра или статья резко обличительного содержания; от пасквиля отличается тем, что касается не личной жизни, а общественной деятельности». Что предполагает предмет обличения. Его Саид сформулировал в явном виде в «Культуре и империализме»: «как сложились те понятия и особенности в восприятии мира, которые позволили порядочным мужчинам и женщинам принимать идею, что удаленные территории и населяющие их народы должны быть покорены?» xlix Сравните бытовое «Мужики козлы завсегда баб за дур держат» — и холодно феминистический отщелк той же идеи: «Традиционная муж ская психология не способна вместить в себя интеллектуальный опыт женщины, что обыкновенно рационализируется через сомнение в ее „умственных способностях“, то есть прежде всего в способности убедить мужчину в собственной полноценности». Вторая фраза звучит куда убедительнее, не правда ли?

627

8 Сначала сделаем нечто вроде выжимки из выводов самого Саида. Это горький настой; разбавим его своими соображениями, дополняющими картину, рисуемую автором. Пройдем сквозь книгу — и дальше. Отношение Запада к Востоку было установлено — сразу и навсегда — в первой и самой великой западной книге по истории — Геродотом, писавшем о греко персидских войнах. Набор штампов, определяющих отношение к «бородатым варварам в женском платье», с тех пор менялся очень мало. Не были они и оригинальны. Персы низки и корыстны; их культура низка и недостойна; они напали первыми; если они побеждали, то лишь благодаря своей несметной численl ности и коварству, греки же побеждали мужеством, воинской выучкой и предусмотрительностью; персы порочны и женоподобны, не знают свободы и живут в рабстве, что вполне заслужили. Абсолютно такой же набор самооправданий и самовосхвалений, поданный в негативе — как набор оскорблений в адрес побежденного, но не добитого врага — можно встретить в любых рассказах о войне. По сути, это вечный об$ раз противника. Запад (тогда — греческий) спроецировал его на весь незападный мир, «Азию», будущий «Восток». Однако у того же Геродота есть описания путешествий по «восточным» — как мы сейчас бы назвали их — странам. Тут тон меняется: оказывается, в Египте или Ливии есть немало интересных диковинок, редкостей, богатств (богатство — разновидность редкости). Однако все эти интересности пло$ хо лежат — у Геродота и у всех дальнейших путешественников по Востоку все время проскальзывает интонация, что все диковинки варваров хуже используются и находятся в большем небрежении, чем у греков. Впоследствии дело поправиli ли: Британский Музей и прочие культурные заведения Заl Сейчас уже можно сказать с уверенностью, что гигантские цифры численности персидских войск, приводимые Геродотом, мягко говоря, преувеличены. li Скромно именуемый «Музеем всех цивилизаций».

628