Читаем Орфей курит Мальборо полностью

Увидев крупно написанную печатными буквами звучную фамилию – ЖИВОЕДОВ, Ник вспомнил веселого красномордого дядьку, который приходил к ним настраивать пианино. Он входил в дом, размахивая коричневым докторским саквояжем и звонко грохоча нечищеными штиблетами 46-го размера. Даже дверной звонок подчинялся живоедовской мощи и дребезжал под его пальцем с утроенной силой. В его присутствии окна как будто бы сразу становились меньше, потолки ниже, а воздух квартиры неумолимо наполнялся мощным запахом перегара.

Живоедов был типичным алкоголиком, к счастью, не запойным. Он выпивал постоянно, или, по меткому выражению дедушки Ника, старого коммуниста, – «перманентно, как Марксова теория революции». Видимо, алкоголь был для него неким альтернативным источником энергии, так как это совершенно не сказывалось на качестве его работы. Он даже иногда кокетливо жаловался, что не может обслужить всех своих постоянных клиентов. Нику, правда, казалось, что это связано не с недостатком времени, а с возможностями могучего организма настройщика к поглощению лошадиных доз спиртного.

Активно шуруя настроечным ключом и время от времени дзинькая своим любимым камертоном, похожим на раздвоенный змеиный язык, он травил абсолютно водевильные байки из мира академической музыки. Его истории – а он бывал и у Святослава Рихтера, ездил на дачу к Давиду Ойстраху и в класс к Генриху Нейгаузу – заканчивались, как правило, красочным и аппетитным описанием выпивки.

После окончания работы мастера всегда ждала четвертинка «Столичной» и пара бутербродов с докторской колбасой. Быстро, буквально в два граненых стаканчика, настройщик опустошал емкость и, дожевывая на ходу бутерброд, вываливался наружу.

Как-то Живоедов в очередной свой визит увидел Ника на кухне с гитарой в руках, и они разговорились.

– Саша, скажите, вы давно занялись музыкой?

– Николай Александрович, да ведь разве это настоящая музыка для вас? Вы же консерваторию закончили, Шопена с Чайковским играете. А я…

– Да какой Чайковский к чертовой матери, Саша! – Живоедов перебил Ника, сунув тому почти что в нос левую руку. Кисть ее неестественно уходила куда-то в сторону сразу возле косточки, криво высовываясь из рукава пиджака. – И вообще, Саша, запомните: не бывает музыки настоящей, ненастоящей или какой-то другой, особенной. Она может быть хорошей или плохой – и все! А то, что вы делаете, Саша, неплохо хотя бы потому, что вы искренни.

– Спасибо большое, – Ник был смущен. – А вы действительно что-то мое слушали?

– Конечно. Ваша мама дала мне кассету, – Живоедов широко улыбнулся и опрокинул в себя очередной стаканчик. Аккуратно выдохнув, он ловко подцепил своими длиннющими пальцами консервированный огурец. – Ваши песни серьезны. Не по возрасту, – он помолчал немного и продолжил: – Вам ведь сколько лет – двадцать? А пишете так, как будто уже прожили жизнь! – Живоедов громко захохотал, но быстро посерьезнел: – Скажите, Саша… вернее, Ник – так, кажется, зовут вас обычно? – вам сны снятся?

– Конечно, Николай Александрович. Еще какие!

– А бывает, что вам снится что-то такое, что потом действительно происходит?

Ник задумался. Как раз на прошлой неделе ему приснилось, что его умирающий дед неожиданно открыл глаза и попросил срочно принести ему черного хлеба с чесноком. Когда же Ник на следующий день пришел к нему в больницу, все случилось именно так.

– Откуда вы знаете об этом, Николай Александрович?

– Я чувствую, Саша. Только вот у меня не вышло… не научился я понимать ни себя, ни сны свои. Может, это как-то связано с тем, что пришлось закончить с музыкой, – он помрачнел. Ник подумал, что Живоедова развезло, но тот, словно прочитав эти мысли, живо воскликнул:

– А вот пью я, чтоб унять это! Знаете, Сашенька, как это тяжело – знать и чувствовать, что можешь буквально мир перевернуть, а сделать ничего не можешь, – он долил остатки «Столичной» в стаканчик и быстро выпил. – Ладно, мне пора. Маме вашей привет передавайте, жаль, что не увиделись сегодня.

Живоедов вышел в коридор, начал одеваться и, как всегда, размахивая полами своего длинного черного пальто, произвел небольшой ураган. «Какой же он могучий мужик!» – подумал Ник, неожиданно остро почувствовавший к нему жалость. Живоедов тем временем замотался темно-красным шарфом и, глянув одним глазом в зеркало, тихо произнес:

– Саша, не слушайте никого, кроме себя. Никого. Вы и ваш инструмент – это все, что вам нужно, чтобы творить настоящее… Ну, вы поняли меня! – и с этими словами шумно вышел из квартиры.