Бурцев усмехнулся. Все, короче, с вами со всеми ясно, дамы и господа… Не по правилам одержанная победа, так? Драка благородных воинов на кулачках посреди ристалища противоречит кодексу рыцарской чести. С мечом и кинжалом на безоружного — не противоречит, а в морду обидчику, значит, противоречит? Он еще раз взглянул на стройную спинку княжны. Воротите нос, ваше высочество? Ну-ну…

Да идите вы все. Он тоже отвернулся от лож знати. Коня вот только жаль. Хороший был конь, хоть и тевтонский. И меч… как без меча-то теперь? Но разве как победителю ему не полагается имущество побежденного?

Бурцев шагнул к жеребцу фон Берберга.

Сразу три кнехта уперли ему в грудь свои копья. Не тупыми древками — боевыми наконечниками.

— Наин! — выхаркнул новую порцию слюны старший герольд.

Так, выходит, поединок не засчитан?

— Взять его! — приказал по-немецки Дитрих фон Грюнинген. — Сорвать рыцарские шпоры.

Еще два копейных наконечника уткнулись в спину. И что теперь? Драться? Раскидать кнехтов? Сломать шею герольду? Набить морды магистрам-ландмейстерам? Погибнуть с честью в неравном бою? А толку-то, если Аделаида по-прежнему стоит, отвернувшись. Словно стыдится своей недавней слабости, крика своего, спасшего ему жизнь, стыдится… Стоит дочь Лешко Белого неприступная, холодная. Снежная, блин, королева!

— Пусть уходит!

За него вступился Герман фон Балке. Тевтон ухмылялся, глядя на поверженного фаворита своего соперника из Ливонии, и милостиво кивал победителю фон Берберга. Бурцев тоже невесело усмехнулся. Кажется, он поневоле доставил радость этому орденскому бонзе.

— Не отпускать его! — взъярился фон Грюнинген.

— Ступай с миром, тайный рыцарь, — повысил голос фон Балке.

Кнехты смешались, заколебались. Это были кульмские вояки, подчиняющиеся местному комтуру, а тот, в свою очередь, выполнял приказы ландмейстера Германа фон Балке. Но и ливонец уж больно грозно сверкал очами. Старший герольд в растерянности взглянул на папского легата.

— Приведите в чувство рыцаря из Вестфалии, — хмуро распорядился епископ Вильгельм, — и побыстрее.

Кажется, другой поединщик посланца Рима не интересовал вовсе. Копейщики отошли. Бурцев пешком направился к поваленной ограде. Народ за ней толпился, народ недовольно бухтел. Ох, расступись, люди, хуже ведь будет.

Люди расступились.

Глава 43

— Хэр риттер[68]! Пан тайный рыцарь! Хэр! Господин!

Бурцев обернулся. Да, звали именно его. Смешной толстячок — слуга и оруженосец влюбленного мальчишки с берегов Рейна — того самого «херувима», пострадавшего от копья фон Берберга в бою за даму сердца, — семенил сзади и неуверенно вскрикивал то по-немецки, то по-польски.

— В чем дело?

Бурцев заговорил на польском, и его собеседник тоже наконец определился с выбором языка.

— Меня зовут Ясь, — почтительно сказал оруженосец. — Мой молодой господин, благороднейший Вольфганг фон Барнхельм приказал мне пригласить к нашему скромному столу того рыцаря, который побьет на ристалище Фридриха фон Берберга из Вестфальских земель. Если вы согласны разделить с ним трапезу, то покорнейше прошу следовать за мной. Мы остановились неподалеку.

— Твой господин уже способен принимать гостей? — усмехнулся Бурцев. — После поединка он выглядел гм… не очень бодро.

— Мой господин быстро оправляется от ран. К тому же, по Божьему провидению, копье фон Берберга нанесло хоть и глубокую, но на удивление небольшую рану. И не опасную к тому же. Кость не повреждена, а раненое плечо уже промыто целебными бальзамами и перевязано. Ну и… славное рейнское вино поставит на ноги кого угодно.

Ясь лукаво подмигнул.

Вино?! Бурцев хмыкнул. Уж не этого ли ему сейчас не хватает — накачаться до одурения пьянящим компотиком и забыться, на фиг… Забыть об Аделаиде.

— Что ж, дружище Ясь, веди к своему господину. Мы с ним, в некотором роде, теперь товарищи по несчастью.

Благородный Вольфганг с перебинтованным тряпками правым плечом валялся в санях на соломенной подстилке, под парой теплых одеял. Сюда же были сгружены нехитрые пожитки рыцаря и его оруженосца. Чиненные-перечиненные доспехи, обломки щита и копья валялись под телегой.

Одет фон Барнхельм был в выцветшие зеленые штаны-шоссы из свалявшейся шерсти и шерстяную же поддоспешную куртку-гамбезон — плотную, толстую, подбитую не то ветошью, не то конским волосом. И до неприличия засаленную. Казалось, этот поддоспешник за время бесконечных странствий насквозь пропитан потом и кровью.

Рядом отощавшая кляча из санной упряжи и неказистый боевой конь рыцаря флегматично дожевывали охапку сопрелого сена. Да уж, пожелай фон Берберг забрать имущество побежденного, обогатился бы он не намного. Ну, разве что пузатый бочонок, тщательно привязанный к задку саней, представлял здесь некоторую ценность. Видимо, в нем и хранилось обещанное рейнское. Интересно только, откуда у бедного рыцаря, который ни доспехов приличных, ни коня хорошего купить не в состоянии, столько вина?